Евгений боткин. Евгений Боткин – царский врач. Почему придворный медик выбрал смерть Врач расстрелянный с царской семьей

В 1917 году жителям Тобольска необычайно повезло. У них появился свой врач: не только столичного образования и воспитания, но и всегда, в любую минуту готовый прийти больным на помощь, к тому же безвозмездно. Сибиряки посылали за доктором сани, конные упряжки, а то и полный выезд: шутка ли, личный врач самого императора и его семьи! Бывало, правда, что у больных не находилось транспорта: тогда доктор в генеральской шинели со споротыми знаками отличия перебирался через улицу, увязая по пояс в снегу, и все-таки оказывался у постели страждущего.

Лечил он лучше местных врачей, а платы за лечение не брал. Но сердобольные крестьянки совали ему то туесок с яичками, то пласт сала, то мешок кедровых орехов или жбанчик меда. С подарками доктор возвращался в губернаторский дом. Там новая власть дер-жала под стражей отрекшегося от престола государя с семьей. Двое детей доктора тоже томились в заключении и были такие же бледные и прозрачные, как четыре великие княжны и маленький цесаревич Алексей . Проходя мимо дома, где содержалась царская семья, многие крестьяне становились на колени, клали земные поклоны, скорбно крестились, как на икону.

Выбор императрицы

Среди детей знаменитого Сергея Петровича Боткина , основателя нескольких крупных направлений в медицине, лейб-медика двух российских самодер-жцев, младший сын Евгений ничем особенным, казалось, не блистал. Он мало общался со своим прославленным отцом, но пошел по его стопам, как и старший брат, ставший профессором Медико-хирургической академии. Евгений достойно окончил медицинский факультет, защитил докторскую диссертацию по свойствам крови, женился и добровольцем отправился на Русско-японскую войну. Это был его первый опыт военно-полевой терапии, первое столкновение с жестокой реальностью. Потрясенный увиденным, он писал жене подробные письма, которые позже были опубликованы как «Записки о русско-японской войне».

На это произведение обратила внимание императрица Александра Федоровна . Боткину была пожалована аудиенция. Никто не знает, о чем говорила наедине августейшая особа, страдающая не только от хрупкости своего здоровья, но более всего - от тщательно скрываемой неизлечимой болезни сына, наследника русского престола.

После встречи Евгению Сергеевичу было предложено занять должность царского лейб-медика. Возможно, сыграли роль его работы по изучению крови, но, скорее всего, императрица угадала в нем знающего, ответственного и самоотверженного человека.

В центре справа налево Е. С. Боткин, В. И. Гедройц, С. Н. Вильчиковский. На переднем плане императрица Александра Фёдоровна с великими княжнами Татьяной и Ольгой. Фото: Public Domain

Для себя - ничего

Именно так объяснял Евгений Боткин своим детям изменения в их жизни: несмотря на то, что семья доктора переехала в прекрасный коттедж, поступила на казенное обеспечение, могла участвовать в дворцовых мероприятиях, он сам себе уже не принадлежал. Несмотря на то, что его жена вскоре покинула семью, все дети выразили желание остаться с отцом. Но он виделся с ними редко, сопровождая царскую семью на лечение, отдых, в дипломатических поездках. Дочь Евгения Боткина Татьяна в 14 лет стала хозяйкой в доме и управляла расходами, выдавая средства на покупку обмундирования и обуви старшим братьям. Но никакие отлучки, никакие тяготы нового образа жизни не могли разрушить те теплые и доверительные отношения, которые связывали детей и отца. Татьяна называла его «неоцененный папочка» и впоследствии добровольно последовала за ним в ссылку, считая, что у нее есть только один долг - быть рядом с отцом и делать то, что ему понадобится. Так же нежно, почти по-родственному относились к Евгению Сергеевичу и царские дети. В воспоминаниях Татьяны Боткиной содержится рассказ о том, как великие княжны сливали ему из кувшина воду, когда он лежал с больной ногой и не мог встать, чтобы вымыть руки перед осмотром пациентки.

Многие однокурсники и родственники завидовали Боткину, не понимая, как непроста его жизнь на этом высоком посту. Известно, что Боткин резко отрицательно относился к личности Распутина и даже отказался принять его больного у себя дома (но сам съездил к нему оказать помощь). Татьяна Боткина считала, что улучшение здоровья наследника при посещении «старца» наступало как раз тогда, когда Евгений Сергеевич уже провел лечебные мероприятия, укрепившие здоровье мальчика, а Распутин приписывал этот результат себе.

Последние слова

Когда государю предложили выбрать себе небольшую свиту для сопровождения его в ссылку, из указанных им генералов согласился только один. К счастью, нашлись верные слуги среди других, и они последовали за царской семьей в Сибирь, а некоторые и приняли мученическую смерть вместе с последними Романовыми. Среди них был Евгений Сергеевич Боткин. Для этого лейб-медика не было вопроса выбора своей судьбы - он его сделал давно. В глухие месяцы под арестом Боткин не только лечил, укреплял, духовно поддерживал своих пациентов, но и выполнял роль домашнего учителя - царственные супруги решили, что образование детей не должно прерываться, и все заключенные занимались с ними по какому-нибудь предмету.

Его собственные младшие дети Татьяна и Глеб жили неподалеку в съемном доме. Великие княжны и императрица Александра Федоровна посылали открытки, записки, маленькие подарочки, сделанные своими руками, чтобы скрасить трудную жизнь этих ребят, по собственному желанию последовавших в ссылку за отцом. С «папочкой» дети могли видеться всего несколько часов в день. Но и от того времени, когда его отпускали из-под ареста, Боткин выкраивал возможность посетить больных сибиряков и радовался внезапно открывшейся возможности широкой практики.

В Екатеринбург, где состоялась казнь, Татьяну и Глеба не пустили, они остались в Тобольске. Долго ничего не слышали об отце, а узнав, не могли поверить.

Евгений Боткин почитается как святой врач, исполнивший самое высшее предназначение по отношению к своим пациентам, отдавший им все свои силы и саму жизнь…

В ССЫЛКЕ

В 1917 году жителям Тобольска необычайно повезло. У них появился свой врач: не только столичного образования и воспитания, но и всегда, в любую минуту готовый прийти больным на помощь, к тому же безвозмездно. Сибиряки посылали за доктором сани, конные упряжки, а то и полный выезд: шутка ли, личный врач самого императора и его семьи! Бывало, правда, что у больных не находилось транспорта: тогда доктор в генеральской шинели со споротыми знаками отличия перебирался через улицу, увязая по пояс в снегу, и все-таки оказывался у постели страждущего.

Лечил он лучше местных врачей, а платы за лечение не брал. Но сердобольные крестьянки совали ему то туесок с яичками, то пласт сала, то мешок кедровых орехов или жбанчик меда. С подарками доктор возвращался в губернаторский дом. Там новая власть дер-жала под стражей отрекшегося от престола государя с семьей. Двое детей доктора тоже томились в заключении и были такие же бледные и прозрачные, как четыре великие княжны и маленький цесаревич Алексей. Проходя мимо дома, где содержалась царская семья, многие крестьяне становились на колени, клали земные поклоны, скорбно крестились, как на икону.

ВЫБОР ИМПЕРАТРИЦЫ

Среди детей знаменитого Сергея Петровича Боткина, основателя нескольких крупных направлений в медицине, лейб-медика двух российских самодер-жцев, младший сын Евгений ничем особенным, казалось, не блистал. Он мало общался со своим прославленным отцом, но пошел по его стопам, как и старший брат, ставший профессором Медико-хирургической академии. Евгений достойно окончил медицинский факультет, защитил докторскую диссертацию по свойствам крови, женился и добровольцем отправился на Русско-японскую войну. Это был его первый опыт военно-полевой терапии, первое столкновение с жестокой реальностью. Потрясенный увиденным, он писал жене подробные письма, которые позже были опубликованы как «Записки о русско-японской войне».

На это произведение обратила внимание императрица Александра Федоровна. Боткину была пожалована аудиенция. Никто не знает, о чем говорила наедине августейшая особа, страдающая не только от хрупкости своего здоровья, но более всего - от тщательно скрываемой неизлечимой болезни сына, наследника русского престола.

После встречи Евгению Сергеевичу было предложено занять должность царского лейб-медика. Возможно, сыграли роль его работы по изучению крови, но, скорее всего, императрица угадала в нем знающего, ответственного и самоотверженного человека.

В центре справа налево Е. С. Боткин, В. И. Гедройц, С. Н. Вильчиковский. На переднем плане императрица Александра Фёдоровна с великими княжнами Татьяной и Ольгой

ДЛЯ СЕБЯ - НИЧЕГО

Именно так объяснял Евгений Боткин своим детям изменения в их жизни: несмотря на то, что семья доктора переехала в прекрасный коттедж, поступила на казенное обеспечение, могла участвовать в дворцовых мероприятиях, он сам себе уже не принадлежал. Несмотря на то, что его жена вскоре покинула семью, все дети выразили желание остаться с отцом. Но он виделся с ними редко, сопровождая царскую семью на лечение, отдых, в дипломатических поездках. Дочь Евгения Боткина Татьяна в 14 лет стала хозяйкой в доме и управляла расходами, выдавая средства на покупку обмундирования и обуви старшим братьям. Но никакие отлучки, никакие тяготы нового образа жизни не могли разрушить те теплые и доверительные отношения, которые связывали детей и отца. Татьяна называла его «неоцененный папочка» и впоследствии добровольно последовала за ним в ссылку, считая, что у нее есть только один долг - быть рядом с отцом и делать то, что ему понадобится. Так же нежно, почти по-родственному относились к Евгению Сергеевичу и царские дети. В воспоминаниях Татьяны Боткиной содержится рассказ о том, как великие княжны сливали ему из кувшина воду, когда он лежал с больной ногой и не мог встать, чтобы вымыть руки перед осмотром пациентки.

Многие однокурсники и родственники завидовали Боткину, не понимая, как непроста его жизнь на этом высоком посту. Известно, что Боткин резко отрицательно относился к личности Распутина и даже отказался принять его больного у себя дома (но сам съездил к нему оказать помощь). Татьяна Боткина считала, что улучшение здоровья наследника при посещении «старца» наступало как раз тогда, когда Евгений Сергеевич уже провел лечебные мероприятия, укрепившие здоровье мальчика, а Распутин приписывал этот результат себе.

Лейб-медик Е.С. Боткин с дочерью Татьяной и сыном Глебом. Тобольск. 1918 г.

ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА

Когда государю предложили выбрать себе небольшую свиту для сопровождения его в ссылку, из указанных им генералов согласился только один. К счастью, нашлись верные слуги среди других, и они последовали за царской семьей в Сибирь, а некоторые и приняли мученическую смерть вместе с последними Романовыми. Среди них был Евгений Сергеевич Боткин. Для этого лейб-медика не было вопроса выбора своей судьбы - он его сделал давно. В глухие месяцы под арестом Боткин не только лечил, укреплял, духовно поддерживал своих пациентов, но и выполнял роль домашнего учителя - царственные супруги решили, что образование детей не должно прерываться, и все заключенные занимались с ними по какому-нибудь предмету.

Его собственные младшие дети Татьяна и Глеб жили неподалеку в съемном доме. Великие княжны и императрица Александра Федоровна посылали открытки, записки, маленькие подарочки, сделанные своими руками, чтобы скрасить трудную жизнь этих ребят, по собственному желанию последовавших в ссылку за отцом. С «папочкой» дети могли видеться всего несколько часов в день. Но и от того времени, когда его отпускали из-под ареста, Боткин выкраивал возможность посетить больных сибиряков и радовался внезапно открывшейся возможности широкой практики.

В Екатеринбург, где состоялась казнь, Татьяну и Глеба не пустили, они остались в Тобольске. Долго ничего не слышали об отце, а узнав, не могли поверить.

Екатерина Каликинская

Ев-ге-ний Сер-ге-е-вич Бот-кин ро-дил-ся 27 мая 1865 го-да в Цар-ском Се-ле Санкт-Пе-тер-бург-ской гу-бер-нии в се-мье из-вест-но-го рус-ско-го вра-ча-те-ра-пев-та, про-фес-со-ра Ме-ди-ко-хи-рур-ги-че-ской ака-де-мии Сер-гея Пет-ро-ви-ча Бот-ки-на. Он про-ис-хо-дил из ку-пе-че-ской ди-на-стии Бот-ки-ных, пред-ста-ви-те-ли ко-то-рой от-ли-ча-лись глу-бо-кой пра-во-слав-ной ве-рой и бла-го-тво-ри-тель-но-стью, по-мо-га-ли Пра-во-слав-ной Церк-ви не толь-ко сво-и-ми сред-ства-ми, но и сво-и-ми тру-да-ми. Бла-го-да-ря ра-зум-но ор-га-ни-зо-ван-ной си-сте-ме вос-пи-та-ния в се-мье и муд-рой опе-ке ро-ди-те-лей в серд-це Ев-ге-ния уже с дет-ских лет бы-ли за-ло-же-ны мно-гие доб-ро-де-те-ли, в том чис-ле ве-ли-ко-ду-шие, скром-ность и непри-я-тие на-си-лия. Его брат Петр Сер-ге-е-вич вспо-ми-нал: «Он был бес-ко-неч-но доб-рым. Мож-но бы-ло бы ска-зать, что при-шел он в мир ра-ди лю-дей и для то-го, чтобы по-жерт-во-вать со-бой».

Ев-ге-ний по-лу-чил ос-но-ва-тель-ное до-маш-нее об-ра-зо-ва-ние, ко-то-рое поз-во-ли-ло ему в 1878 го-ду по-сту-пить сра-зу в пя-тый класс 2-й Санкт-Пе-тер-бург-ской клас-си-че-ской гим-на-зии. В 1882 го-ду Ев-ге-ний окон-чил гим-на-зию и стал сту-ден-том физи-ко-ма-те-ма-ти-че-ско-го фа-куль-те-та Санкт-Пе-тер-бург-ско-го уни-вер-си-те-та. Од-на-ко уже на сле-ду-ю-щий год, сдав эк-за-ме-ны за пер-вый курс уни-вер-си-те-та, он по-сту-пил на млад-шее от-де-ле-ние от-крыв-ше-го-ся при-го-то-ви-тель-но-го кур-са им-пе-ра-тор-ской Во-ен-но-ме-ди-цин-ской ака-де-мии. Его вы-бор ме-ди-цин-ской про-фес-сии с са-мо-го на-ча-ла но-сил осо-знан-ный и це-ле-на-прав-лен-ный ха-рак-тер. Петр Бот-кин пи-сал о Ев-ге-нии: «Про-фес-си-ей сво-ей он из-брал ме-ди-ци-ну. Это со-от-вет-ство-ва-ло его при-зва-нию: по-мо-гать, под-дер-жи-вать в тя-же-лую ми-ну-ту, об-лег-чать боль, ис-це-лять без кон-ца». В 1889 го-ду Ев-ге-ний успеш-но окон-чил ака-де-мию, по-лу-чив зва-ние ле-ка-ря с от-ли-чи-ем, и с ян-ва-ря 1890 го-да на-чал свою тру-до-вую де-я-тель-ность в Ма-ри-ин-ской боль-ни-це для бед-ных.

В 25 лет Ев-ге-ний Сер-ге-е-вич Бот-кин всту-пил в брак с до-че-рью потом-ствен-но-го дво-ря-ни-на Оль-гой Вла-ди-ми-ров-ной Ма-нуй-ло-вой. В се-мье Бот-ки-ных вы-рос-ло чет-ве-ро де-тей: Дмит-рий (1894-1914), Ге-ор-гий (1895-1941), Та-тья-на (1898-1986), Глеб (1900-1969).

Од-новре-мен-но с ра-бо-той в боль-ни-це Е. С. Бот-кин за-ни-мал-ся на-у-кой, его ин-те-ре-со-ва-ли во-про-сы им-му-но-ло-гии, сущ-но-сти про-цес-са лей-ко-ци-то-за. В 1893 го-ду Е. С. Бот-кин бле-стя-ще за-щи-тил дис-сер-та-цию на сте-пень док-то-ра ме-ди-ци-ны. Через 2 го-да Ев-ге-ний Сер-ге-е-вич был ко-ман-ди-ро-ван за гра-ни-цу, где про-хо-дил прак-ти-ку в ме-ди-цин-ских учре-жде-ни-ях Гей-дель-бер-га и Бер-ли-на. В 1897 го-ду Е. С. Бот-кин был удо-сто-ен зва-ния при-ват-до-цен-та по внут-рен-ним бо-лез-ням с кли-ни-кой. На сво-ей пер-вой лек-ции он ска-зал сту-ден-там о са-мом важ-ном в де-я-тель-но-сти вра-ча: «Пой-дем-те все с лю-бо-вью к боль-но-му че-ло-ве-ку, чтобы вме-сте учить-ся, как быть ему по-лез-ны-ми». Слу-же-ние ме-ди-ка Ев-ге-ний Сер-ге-е-вич счи-тал ис-тин-но хри-сти-ан-ским де-ла-ни-ем, он имел ре-ли-ги-оз-ный взгляд на бо-лез-ни, ви-дел их связь с ду-шев-ным со-сто-я-ни-ем че-ло-ве-ка. В од-ном из сво-их пи-сем к сы-ну Ге-ор-гию, он вы-ра-зил свое от-но-ше-ние к про-фес-сии ме-ди-ка как к сред-ству по-зна-ния Бо-жи-ей пре-муд-ро-сти: «Глав-ный же вос-торг, ко-то-рый ис-пы-ты-ва-ешь в на-шем де-ле… за-клю-ча-ет-ся в том, что для это-го мы долж-ны все глуб-же и глуб-же про-ни-кать в по-дроб-но-сти и тай-ны тво-ре-ний Бо-га, при-чем невоз-мож-но не на-сла-ждать-ся их це-ле-со-об-раз-но-стью и гар-мо-ни-ей и Его выс-шей муд-ро-стью».

С 1897 го-да Е. С. Бот-кин на-чал свою вра-чеб-ную де-я-тель-ность в об-щи-нах се-стер ми-ло-сер-дия Рос-сий-ско-го Об-ще-ства Крас-но-го Кре-ста. 19 но-яб-ря 1897 го-да он стал вра-чом в Свя-то-Тро-иц-кой об-щине се-стер ми-ло-сер-дия, а с 1 ян-ва-ря 1899 го-да стал так-же глав-ным вра-чом Санкт-Пе-тер-бург-ской об-щи-ны се-стер ми-ло-сер-дия в честь свя-то-го Ге-ор-гия. Глав-ны-ми па-ци-ен-та-ми об-щи-ны свя-то-го Ге-ор-гия яв-ля-лись лю-ди из бед-ней-ших сло-ев об-ще-ства, од-на-ко вра-чи и об-слу-жи-ва-ю-щий пер-со-нал под-би-ра-лись в ней с осо-бен-ной тща-тель-но-стью. Неко-то-рые жен-щи-ны выс-ше-го со-сло-вия тру-ди-лись там про-сты-ми мед-сест-ра-ми на об-щих ос-но-ва-ни-ях и счи-та-ли по-чет-ным для се-бя это за-ня-тие. Сре-ди со-труд-ни-ков ца-ри-ло та-кое во-оду-шев-ле-ние, та-кое же-ла-ние по-мо-гать страж-ду-щим лю-дям, что ге-ор-ги-ев-цев срав-ни-ва-ли ино-гда с пер-во-хри-сти-ан-ской об-щи-ной. Тот факт, что Ев-ге-ния Сер-ге-е-ви-ча при-ня-ли ра-бо-тать в это «об-раз-цо-вое учре-жде-ние», сви-де-тель-ство-вал не толь-ко о его воз-рос-шем ав-то-ри-те-те как вра-ча, но и о его хри-сти-ан-ских доб-ро-де-те-лях и доб-ро-по-ря-доч-ной жиз-ни. Долж-ность глав-но-го вра-ча об-щи-ны мог-ла быть до-ве-ре-на толь-ко вы-со-ко-нрав-ствен-но-му и ве-ру-ю-ще-му че-ло-ве-ку.

В 1904 го-ду на-ча-лась рус-ско-япон-ская вой-на, и Ев-ге-ний Сер-ге-е-вич, оста-вив же-ну и чет-ве-рых ма-лень-ких де-тей (стар-ше-му бы-ло в то вре-мя де-сять лет, млад-ше-му - че-ты-ре го-да), доб-ро-воль-цем от-пра-вил-ся на Даль-ний Во-сток. 2 фев-ра-ля 1904 го-да по-ста-нов-ле-ни-ем Глав-но-го управ-ле-ния Рос-сий-ско-го Об-ще-ства Крас-но-го Кре-ста он был на-зна-чен по-мощ-ни-ком Глав-но-упол-но-мо-чен-но-го при дей-ству-ю-щих ар-ми-ях по ме-ди-цин-ской ча-сти. За-ни-мая эту до-ста-точ-но вы-со-кую адми-ни-стра-тив-ную долж-ность, док-тор Бот-кин ча-сто на-хо-дил-ся на пе-ре-до-вых по-зи-ци-ях. Во вре-мя вой-ны Ев-ге-ний Сер-ге-е-вич не толь-ко по-ка-зал се-бя пре-крас-ным вра-чом, но и про-явил лич-ные храб-рость и му-же-ство. Он на-пи-сал с фрон-та мно-же-ство пи-сем, из ко-то-рых со-ста-ви-лась це-лая кни-га - «Свет и те-ни рус-ско-япон-ской вой-ны 1904-1905 го-дов» Эта кни-га вско-ре бы-ла опуб-ли-ко-ва-на, и мно-гие, про-чи-тав ее, от-кры-ли для се-бя но-вые сто-ро-ны пе-тер-бург-ско-го вра-ча: его хри-сти-ан-ское, лю-бя-щее, без-гра-нич-но со-стра-да-тель-ное серд-це и непо-ко-ле-би-мую ве-ру в Бо-га. Им-пе-ра-три-ца Алек-сандра Фе-о-до-ров-на, про-чи-тав кни-гу Бот-ки-на, по-же-ла-ла, чтобы Ев-ге-ний Сер-ге-е-вич стал лич-ным док-то-ром Цар-ской се-мьи. В пас-халь-ное вос-кре-се-нье, 13 ап-ре-ля 1908 го-да, им-пе-ра-тор Ни-ко-лай II под-пи-сал указ о на-зна-че-нии док-то-ра Бот-ки-на лейб-ме-ди-ком Вы-со-чай-ше-го дво-ра.

Те-перь, по-сле но-во-го на-зна-че-ния, Ев-ге-ний Сер-ге-е-вич дол-жен был по-сто-ян-но на-хо-дить-ся при им-пе-ра-то-ре и чле-нах его се-мьи, его служ-ба при цар-ском дво-ре про-те-ка-ла без вы-ход-ных дней и от-пус-ков. Вы-со-кая долж-ность и бли-зость к Цар-ской се-мье не из-ме-ни-ли ха-рак-те-ра Е. С. Бот-ки-на. Он оста-вал-ся та-ким же доб-рым и вни-ма-тель-ным к ближ-ним, ка-ким был и рань-ше.

Ко-гда на-ча-лась Пер-вая ми-ро-вая вой-на, Ев-ге-ний Сер-ге-е-вич об-ра-тил-ся с прось-бой к го-су-да-рю на-пра-вить его на фронт для ре-ор-га-ни-за-ции са-ни-тар-ной служ-бы. Од-на-ко им-пе-ра-тор по-ру-чил ему оста-вать-ся при го-су-да-рыне и де-тях в Цар-ском Се-ле, где их ста-ра-ни-я-ми ста-ли от-кры-вать-ся ла-за-ре-ты. У се-бя до-ма в Цар-ском Се-ле Ев-ге-ний Сер-ге-е-вич так-же устро-ил ла-за-рет для лег-ко ра-не-ных, ко-то-рый по-се-ща-ла им-пе-ра-три-ца с до-че-ря-ми.

В фев-ра-ле 1917 го-да в Рос-сии про-изо-шла ре-во-лю-ция. 2 мар-та го-су-дарь под-пи-сал Ма-ни-фест об от-ре-че-нии от пре-сто-ла. Цар-ская се-мья бы-ла аре-сто-ва-на и за-клю-че-на под стра-жу в Алек-сан-дров-ском двор-це. Ев-ге-ний Сер-ге-е-вич не оста-вил сво-их цар-ствен-ных па-ци-ен-тов: он доб-ро-воль-но ре-шил на-хо-дить-ся с ни-ми, несмот-ря на то, что долж-ность его бы-ла упразд-не-на, и ему пе-ре-ста-ли вы-пла-чи-вать жа-ло-ва-нье. В это вре-мя Бот-кин стал для цар-ствен-ных уз-ни-ков боль-ше, чем дру-гом: он взял на се-бя обя-зан-ность был по-сред-ни-ком меж-ду им-пе-ра-тор-ской се-мьей и ко-мис-са-ра-ми, хо-да-тай-ствуя обо всех их нуж-дах.

Ко-гда Цар-скую се-мью бы-ло ре-ше-но пе-ре-вез-ти в То-больск, док-тор Бот-кин ока-зал-ся сре-ди немно-гих при-бли-жен-ных, ко-то-рые доб-ро-воль-но по-сле-до-ва-ли за го-су-да-рем в ссыл-ку. Пись-ма док-то-ра Бот-ки-на из То-боль-ска по-ра-жа-ют сво-им под-лин-но хри-сти-ан-ским на-стро-е-ни-ем: ни сло-ва ро-по-та, осуж-де-ния, недо-воль-ства или оби-ды, но бла-го-ду-шие и да-же ра-дость. Ис-точ-ни-ком это-го бла-го-ду-шия бы-ла твер-дая ве-ра во все-бла-гой Про-мысл Бо-жий: «Под-дер-жи-ва-ет толь-ко мо-лит-ва и го-ря-чее без-гра-нич-ное упо-ва-ние на ми-лость Бо-жию, неиз-мен-но на-шим Небес-ным От-цом на нас из-ли-ва-е-мую». В это вре-мя он про-дол-жал вы-пол-нять свои обя-зан-но-сти: ле-чил не толь-ко чле-нов Цар-ской се-мьи, но и про-стых го-ро-жан. Уче-ный, мно-го лет об-щав-ший-ся с на-уч-ной, ме-ди-цин-ской, адми-ни-стра-тив-ной эли-той Рос-сии, он сми-рен-но слу-жил, как зем-ский или го-род-ской врач, про-стым кре-стья-нам, сол-да-там, ра-бо-чим.

В ап-ре-ле 1918 го-да док-тор Бот-кин вы-звал-ся со-про-вож-дать цар-скую че-ту в Ека-те-рин-бург, оста-вив в То-боль-ске сво-их род-ных де-тей, ко-то-рых го-ря-чо и неж-но лю-бил. В Ека-те-рин-бур-ге боль-ше-ви-ки сно-ва пред-ло-жи-ли слу-гам по-ки-нуть аре-сто-ван-ных, но все от-ка-за-лись. Че-кист И. Ро-дзин-ский со-об-щал: «Во-об-ще од-но вре-мя по-сле пе-ре-во-да в Ека-те-рин-бург бы-ла мысль от-де-лить от них всех, в част-но-сти да-же до-че-рям пред-ла-га-ли уехать. Но все от-ка-за-лись. Бот-ки-ну пред-ла-га-ли. Он за-явил, что хо-чет раз-де-лить участь се-мьи. И от-ка-зал-ся».

В ночь с 16 на 17 июля 1918 го-да Цар-ская се-мья, их при-бли-жен-ные, в том чис-ле и док-тор Бот-кин, бы-ли рас-стре-ля-ны в под-ва-ле до-ма Ипа-тье-ва.

За несколь-ко лет до сво-ей кон-чи-ны Ев-ге-ний Сер-ге-е-вич по-лу-чил ти-тул потом-ствен-но-го дво-ря-ни-на. Для сво-е-го гер-ба он вы-брал де-виз: «Ве-рою, вер-но-стью, тру-дом». В этих сло-вах как бы скон-цен-три-ро-ва-лись все жиз-нен-ные иде-а-лы и устрем-ле-ния док-то-ра Бот-ки-на. Глу-бо-кое внут-рен-нее бла-го-че-стие, са-мое глав-ное - жерт-вен-ное слу-же-ние ближ-не-му, непо-ко-ле-би-мая пре-дан-ность Цар-ской се-мье и вер-ность Бо-гу и Его за-по-ве-дям во всех об-сто-я-тель-ствах, вер-ность до смер-ти. Та-кую вер-ность Гос-подь при-ем-лет как чи-стую жерт-ву и да-ет за нее выс-шую, небес-ную на-гра-ду: Будь ве-рен до смер-ти, и дам те-бе ве-нец жиз-ни ().

Молитвы

Молитва праведному Евгению Боткину, страстотерпцу

Святы́й сла́вный испове́дниче и страстоте́рпче Евге́ние! Ве́руем и упова́ем, я́ко страда́ньми и богоуго́дною жи́знию твое́ю стяжа́вый ве́лию ми́лость и дерзнове́ние у Го́спода Бо́га, не забы́л еси́ достоя́ния твоего́ земна́го, оте́чества на́шего, в не́мже обурева́еми есмы́, почитателие твои́, мно́гими напа́стьми вра́жиими и страстьми́ жите́йскими. Те́мже про́сим тя́: моли́твами и предста́тельством твои́м умоли́ Го́спода на́шего Иису́са Христа́, да изба́вит на́с от вся́ких бе́д и злы́х обстоя́ний, от вся́ких неду́гов и боле́зней и от все́х враго́в, ви́димых и неви́димых. О, вели́кий уго́дниче Бо́жий! Воздохни́ о на́с, гре́шных, ко Влады́це вся́ческих, да прости́т на́м вся́ согреше́ния на́ша и низпо́слет на ны́ благода́ть Всесвята́го Ду́ха, да преста́вше вся́каго сквернодейства, про́чее вре́мя живота́ на́шего во вся́ком благоче́стии и чистоте́ поживе́м и, та́ко благоугоди́вше Го́споду, сподо́бимся жи́зни вечноблаженныя, пою́ще и воспева́юще превели́кое милосе́рдие Бо́жие и твое́ ми́лостивое предста́тельство за на́с у Престо́ла Бо́жия во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Молитва вторая праведному Евгению Боткину, страстотерпцу

О, пресла́вный страстоте́рпче Евге́ние, вели́кий уго́дниче Бо́жий, принеси́ на́шу сле́зную моли́тву Го́споду Бо́гу на́шему, уми́лостиви Его́ к на́м, гре́шным, да оты́мет гне́в сво́й пра́ведный и умири́т страну́ на́шу многострада́льную; да утверди́т благоде́нствие и тишину́, да низпо́слет на́м изоби́лие плодо́в земны́х и да возбрани́т враго́м на́шим оби́ду твори́ти си́рым и безпомо́щным. Те́мже, припа́дающе к ико́не твое́й, воспомина́ем с ве́рою страда́ния твоя́, за Христа́ претерпе́нная, и мо́лим тя́: не оста́ви на́с и испроси́ на́м у Го́спода блага́я вре́менная и ве́чная, да сла́вим просла́вльшаго тя́ Бо́га во ве́ки. Ами́нь.

Молитва третья праведному Евгению Боткину, страстотерпцу

О, всесла́вный страстоте́рпче, достохва́льный уго́дниче Христо́в, Це́ркви Правосла́вныя побо́рниче, новому́чениче и цели́телю святы́й Евге́ние! Прекло́ньше коле́на мо́лим тя́: при́зри на ны́, гре́шныя, к заступле́нию твоему́ прибега́ющия, услы́ши сие́ ма́лое моле́ние на́ше и те́плым твои́м предста́тельством умоли́ Всемилосе́рдаго Бо́га, Ему́ же ны́не предстои́ши со А́нгелы и все́ми святы́ми, да сохрани́т на́с в едине́нии Правосла́вныя Це́ркви и утверди́т в сердца́х на́ших живы́й ду́х пра́выя ве́ры и благоче́стия, и изба́вит на́с от вся́каго искуше́ния и пре́лести бесо́вския. По вели́цей любви́ твое́й, е́юже бли́жния твоя́ возлюби́л еси́, испроси́ у Всеще́драго Бо́га Оте́честву Твоему́ (и на́шему ку́пно) , ми́р и благоустрое́ние; все́м же на́м, недосто́йным, усе́рдно к тебе́ прибега́ющим, богоуго́дное и безмяте́жное житие́ и до́брую христиа́нскую кончи́ну, та́йн Бо́жиих причастною. О, святы́й засту́пниче на́ш не оста́ви на́с, слабых и безпомо́щных, мо́лимся за ны́ ко Го́споду и Спа́су На́шему Иису́су Христу́, да да́рует О́н, Всеще́дрый и Премилосе́рдый Госпо́дь на́ш, вся́, я́же к по́льзе вре́менней и ве́чней поле́зная и потре́бная; да не возда́ст на́м по де́лом на́шим, но по неизрече́нному человеколю́бию своему́ прости́т на́м грехи́ и согреше́ния на́ша, да изба́вят ны́ от вся́кия ну́жды и печа́ли, ско́рби и боле́зни; да ниспо́слет на́м благо́е наме́рение и си́лу подвиза́тися во исправле́нии жития́ на́шего, и в бу́дущем ве́це да сподо́бит на́с вни́ти в Ца́рствие Небе́сное и сла́вити ку́пно с тобо́ю Всесвято́е И́мя Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Икос 1

Ангел земный и человек небесный был еси, святый Евгение, от юности бо до самой кончины мученической неустанно Господеви работал еси, труды ко трудом прилагая и от силы в силу восходя, да прославится в тебе Христос, Врачующий души и телеса наша, Его же ради подвизался еси, Его же возлюбил еси, Его же Единого вожделе душа твоя, Его же ради страдания многи претерпел еси, Его же благодатию светло украшен еси. Сего ради тебе, на небеси и на земли прославленному вопием сице:

Радуйся, бодрости и трезвения предобрый учителю;

Радуйся, нерадения и праздности известный прогонителю;

Радуйся, трудолюбия, еже всякому благу утверждение, рачителю;

Радуйся, богобоязненных мирян скоропослушливый попечителю;

Радуйся, врачей похвало и новомучеников украшение;

Радуйся, невинно от пребеззаконных любовь к Христу пострадавый;

Радуйся, молитвам нашим, аще и немощным, с любовию внемлющий;

Радуйся, от всея души и сердца возносимая к вам прошения наша исполняющий;

Кондак 2

Видя Христос Бог душу твою, всеславне Евгение, ко приятию слова Божия предуготованную, просвети тя благодатию своею, ты бо выну Пути, Истине и Жизни неизменно до кончины мученическия твоя следовал еси; ныне же веру соблюдши, яко верный воин Христов, радуешися в Небесном Отечестве, воспевая Господеви: «Аллилуия!»

Икос 2

Разумом твоим, честный Евгение, от дней юности твоея, образу служения отца твоего последуя, в искусстве врачевания возрастал еси, во всеучилище именитем трудяся усердно, паче же сего любовию к людем страждущим просиял еси, бедных безмедно врачуя и всего себе по завету апостольскому людем отдавая. Сице молим тя: преобрази души наша любовию милосердною, да возможем и мы тяготы ближних носити и служити има нелицемерне, выну в благодати Божией возратати, зовуще ти:

Радуйся, родителей именитых чадо благословенное;

Радуйся, на древе рода своего плодоносящею ветвию возцветший;

Радуйся, дарованный талант приумноживый;

Радуйся, правды и истины всегда искавый;

Радуйся, преподобному Агапиту в твердом уповании на Господа подражавый;

Радуйся, подобно Серафиму радость духовную стяжавый;

Радуйся, из глубины неверия извлекающий;

Радуйся, многих в разуме просвещающий;

Радуйся, святый новомучениче Евгение, врачу благий и милостивый!

Кондак 3

Сила Вышняго и Покров Царицы Небесныя осеняше тя, добронравный Евгение, в годину брани с Япониею языческою, егда горя любовию ко страждущим воином, ты служил еси им врачебным искусством, подражая Пантелеимону Целителю, не взирая на опасности и лишения, непрестанно в сердце Богу поя песнь: «Аллилуия!»

Икос 3

Имуще дар слова, от Бога тебе данный, прехвальный Евгение, врачуя телеса страждущих, ты не забывал еси и о душах их, утешая, вразумляя, наставляя и врачуя от маловерия, уныния и отчаяния злаго. Сие же убо ныне воспоминающе, просим тя: сотвори молитву за ны ко Врачу душ и телес, да и мы твоим предстательством избавим от скорбей временых и вечных, ведуще бо тя помощника неусыпна, умиленно вопием ти:

Радуйся, Единаго Христа всем сердцем возлюбивый;

Радуйся, яко милосердный самарянин, ближним послуживый;

Радуйся, надежду несомненную в души их влагавый;

Радуйся, от суеты многообразной ум наш освобождающий;

Радуйся, к познанию благого промысла Божия нас обращающий;

Радуйся, к неленностному творению молитвы привлекающий;

Радуйся, благоплодностью души наша наполняющий;

Радуйся, изможденных горестями житейскими укрепляющий;

Радуйся, святый новомучениче Евгение, врачу благий и милостивый!

Кондак 4

Бурю внутрь помыслов и страстей волны безбедно прешед, святый Евгение, обрел бо еси тихое пристанище Христа, Емуже неленостно во мнозе долготерпении поработал еси; сице молим тя: миром Господним наполни души наша, благомыслием озари умы, да удалимся мы от скверны греховныя и возможем выну следовати заветом Спасителя, воспевая Ему о тебе: «Аллилуия!»

Икос 4

Слышавше о тебе благоверная Царица Александра, яко, прехвальне Евгение, знанием врачевания иных превосходиши, яко с усердием и любовию воинам страждущим на поле брани послужил еси, призва тя к служению в чертоги своя; Царь же Николай саном лейб-медика тя почти. Мы же славяще Бога, возносящаго смиренных сердцем, и венчающаго их милостию и щедротами, взываем ти сице:

Радуйся, лютых и неисцельных недугов телесных врачевателю;

Радуйся, немощей и страстей душевных целителю;

Радуйся, всем приходящим к тебя благ преизобильный подателю;

Радуйся, терпением и мужеством души наша украшающий;

Радуйся, нас, алчущих и жаждущих правды, насыщающий;

Радуйся, сердца наша благодатию Божиею, вам данною, очищающий;

Радуйся, очи наши духовныя к зрению Бога изощряющий;

Радуйся, вражды и ссоры наша умиротворяющий;

Радуйся, святый новомучениче Евгение, врачу благий и милостивый!

Кондак 5

Боготечной звезде, путь ко Христу указующей подобен воистину явился, святый мучениче Евгение, ты бо во все дни земного жития твоего учеником, друзьям и врагом, а паче, ближним твоим являл еси образ добродетельнаго жития, ныне, мы, воспоминая подвизи твоя, радостно воспеваем Христу, всемогущему Врачу Душ и телес, выю твою своею благодатию укреплявшему, пение благодарственное: «Аллилуия!»

Икос 5

Видя паки страдания воинов во дни войны с Германиею, любовию же подвизаем купно с Царицею Александрою лечебницу преславную в Царском Селе сотворил еси, идеже многия люди страждущие исцеления духовное и телесное обретаху. Мы же, ныне вся сия поминающее, просим тя, святый Евгение, твоею молитвою исцели и нас, грешных, да благодарственне зовем ти:

Радуйся, врачам мысль благую на сердце полагающий;

Радуйся, в служении ближнему их присно укрепляющий;

Радуйся, больных в кротости и терпении утверждающий;

Радуйся, пути исцеления всем нам указующий;

Радуйся, оставленных врачами со одра болезни воздвизающий;

Радуйся, внутренний мрак душ наших светом Христовым озаряющий;

Радуйся, отступивших от правыя веры на путь спасения возвращающий;

Радуйся, блуждающих по морю жития сего мудре окормляющий;

Радуйся, святый новомучениче Евгение, врачу благий и милостивый!

Кондак 6

Проповедника тя благочестия яви Господь во граде Петрове и Селе Царском, паче же сих в пределех Сибирских, святый Евгение: кто бо не умилится, воспоминая великия твоя добродетели: мудрость и любы, кротость и терпение, молитву и милосердие, яко не токмо честным и благородным житием просиял еси, но и ближнему безмездно послужил еси, и веру Христову пред лицем власти богоборныя исповедал еси: темже мы, славяще Бога, дивнаго во святых своих поем: «Аллилуия!»

Икос 6

Возссиял еси светом веры несомненныя в годину исптытания лютаго, прехвальный Евгение, егда людие богоуступныя воздвигоша брань против Всемогущего Бога Нашего и Помазанника Его, в дни убо потече, яко вода кровь мученик и страстотерпцев, за Христа и правду Его умерщвляемых. Ты же, угодниче Божий, изгнание из града Петрова в Тобольск купно с Царем Николаем претерпел еси; сие же вспоминая ныне просим тебя: обнови веру и ожитвори надежду нашу, да зовем ти сице:

Радуйся, страх смерти и страданий великою верою в Воскресшего Бога низложивый;

Радуйся, на подвиг духовный, многих окрест тебе сущих воодушевивый;

Радуйся, от тлеющих углей ненависти души наша омывающий;

Радуйся, даром благости небесной нас обогощающий;

Радуйся, от злословия и осуждения уста наша оберегающий;

Радуйся, словом благим ближним служить научающий;

Радуйся, в каждом человеке видеть образ Божий сподвигающий;

Радуйся, милосердную любовь в сердцах воскрешающий;

Радуйся, святый новомучениче Евгение, врачу благий и милостивый!

Кондак 7

Хотя последовати Христу, подражал Ему всеусердно, прияв на себя иго Его, научился от Него кротости и смирению, возжелал еси всем сердцем твоим, блаженне Евгение, единому Господу работати, себе ни во чтоже вменил еси, труды к трудом в дусе кротости и смирения прилагая, дерзновение в молитве стяжал еси, ближних твоих призывая верно славити Бога, в Троице Единаго, и воспевати Ему: «Аллилуия!»

Икос 7

Новаго светильника дарова Господь Церкви Российской - Евгения, врача благоискуснаго и новомученика всеславнаго, ты бо, угодниче Божий, ныне в вышних пребываеши, но и нас, низших, не оставляеши твоими молитвами и предстательством у Христа - Царя славы и Господа Бога нашего. Сего ради, недоумеюще благохвалити тя по достоянию, со умилением сердца, из глубины души, к тебе взываем:

Радуйся, всех с верою приходящих к вам благодатно освящающий;

Радуйся, усердно призывающим вас помогающий;

Радуйся, светом твоим нашу тьму греховную разгоняющий;

Радуйся, теплотою любви твоея наша хладная сердца согревающий;

Радуйся, козни вражия предстательством твоим разрушающий;

Радуйся, сокровище мира духовнаго нам открывающий;

Радуйся, к свету Христову заблудшия наставляющий;

Радуйся, упованию христианскому верныя научающий;

Радуйся, святый новомучениче Евгение, врачу благий и милостивый!

Кондак 8

Странному и неизреченному смирению воплотившегося Бога Слова подражая, страстотерпче преславне, сам исполнился еси великаго смирения и незлобия, даже ко врагом народа и Царя твоих. Мы же ныне молим тя, угодниче Божий, представительством твоим небесным испроси и нам сия боголюбезныя добродетели, да не поработимся страстем греховным, но исполнимся духа любви и кротости к ближним нашим и благочестно воспоем Спасителю Нашему: «Аллилуйа!»

Икос 8

Весь исполнь любве Христовы, благоверный Евгение, не оставил еси венценосную семью в заточении суще, и с велию любовию послужил еси има аки врач благий и мудрый, аки сомолитвенник и наперсник верный, аки друг благоговейный, аки христианин Помазаннику Божиему. Мы любве и верности твоея последовати желая, таковыя похвалы с надеждою возносим ти:

Радуйся, томления в заточeнии от злочестивых богоотступников претерпевый;

Радуйся, в скорбех земных небрегший и радость небесную обретый;

Радуйся, от мрака земнаго к Небесному свету устремившийся;

Радуйся, вере правой и благочестию нас научающий;

Радуйся, надежду известную нам подавающий;

Радуйся, любовь нелицемерную в нас воспламеняющий;

Радуйся, в пренесении испытаний и гонений нас укрепляющий;

Радуйся, потемненныя грехми очеса душ наших светом евангельским просвещающий;

Радуйся, святый новомучениче Евгение, врачу благий и милостивый!

Кондак 9

Всем житием, милосерднаго служения и добродетелей многоразличных исполненнаго, твоим привлекл еси к себе велию благодать мученичества, благоверный болярине Евгение. Навыкл бо еси измлада прилеплятися Богови сердцем твоим, страстотерпче пречудный. Научи убо и ны, недостойныя, искати паче всего Царствия Божия, презирати же преходящая и тленная, воспевая во умилении Господеви: «Аллилуия!»

Икос 9

Ветии многовещанныя не возмогут по достоянию изрещи пречуднаго прославления памяти твоея, прехвальный страстотерпче Евгение; мы же, к покаянию тобою подвигаемии, благосердию твоему подражати хотяще, просим убо тя: утверди нас вере истиней твердо стояти, отврати сердца наша от кривды лжепророков рая земнаго, в истине евангельской утверди ны, силу зломыслия человеческаго твоима святыма молитвами поколеби и разруши, святый новомучениче, благостью и человеколюбием преобрази иссыхающия души, и прими многомилостивно величания сия:

Радуйся, к Распеншемуся нас ради на Кресте разум свой выну возводивший;

Радуйся, страдальческою кончиною вашею незлобие Агнца Божия проповедав-ший;

Радуйся, нести людям Христов свет призывающий;

Радуйся, благодатную силу исцеления просящим подающий;

Радуйся, от проказы греховныя нас избавляющий;

Радуйся, утешение благое в сердца низпосылающий;

Радуйся, упование на милосердие Божие благодатно вселяющий;

Радуйся, грехов оставление и в добродетельном житии укрепление нам подающий;

Радуйся, святый новомучениче Евгение, врачу благий и милостивый!

Кондак 10

Спасительнаго подвига твоего свершая течение, Евгение достохвальне, отвергл еси глаголы богоборцев, принуждавших тя Императора Николая, Царицу Александру и чад их оставити и служение иное прияти, ты бо, долгу врача и чести дворянской последуя, во славе с Царем боговенчанным пребыл еси и в горести ему верным служителем ему явился еси, на Господа Предвечнаго упование возлагая, чад своих Его промыслу предал еси, тако бо Авраамову надежду стяжал еси и верою Иову многострадальному уподобился еси. Ныне со всеми праведниками, от века в долину вечной радости исшедшими величаеши Отца Небеснаго пением всепобедным: «Аллилуия!»

Икос 10

Стена крепкая, ухищрениями диавола не одоленная, пребыл еси до конца, мучениче Христов Евгение, в доме Ипатиевом со царственными мучениками заключенный, взирая на начальника веры и совершителя Иисуса, за Ним бо последовал еси даже до смерти крестной, ведая убо яко Христос смертию своею смерть попра, и за него убиенныя вечно с Ним соцарствуют в обителех Отца Небеснаго. Почитая же святую кончину твою, поклоняемся неизследимому Промыслу Всевышняго, сподобльшаго тя причастника быти неизреченныя славы Своея в Иерусалиме Небесном, отонюдуже приклони ухо твое ко гласом нашим, взывающим ти сице:

Радуйся, нищий духом, яко твое есть Царствие Небесное;

Радуйся, скорбящий и плачущий, яко утешил тя Господь;

Радуйся, страдальче кроткий, яко Богом прославленный;

Радуйся, алчущий и жаждущий правды, яко насытивыйся;

Радуйся, милостивый к страждущим, яко Богом помилованный;

Радуйся, чистый сердцем, яко Бога ныне непосредственно зриши;

Радуйся, миротворче, сыном Божиим нареченный;

Радуйся, гонимый за правду, яко твое есть ныне Царствие Небесное;

Радуйся, святый новомучениче Евгение, врачу благий и милостивый!

Кондак 11

Пение непрестанное Иисусу Сладчайшему и Пречистей Его Матери возносяще, всеславный Евгение, благословляя убийц своих и моляще о прощении их, яко не ведают чью злую волю творят, сим и нас научая врагов своих благословляти, а не проклинати, воспевая богокрасную песнь: «Аллилуия!»

Икос 11

Светозарнаго светильника, елея молитвы чистыя преисполнена, и пламенем веры светло сияюща, воздвиже тя Господь, святый новомучениче Евгение, всем благочестивым христианом, благочестно память твою чтущим. Мы же, очами веры зрим тя в Троическом Свете в сонме святых, в крови Агнчей ризы своя убеливших, выну пребывающего и нам мира и благоденствия просящего. Сего ради с надеждою воспеваем ти сице:

Радуйся, со ангелы пресветлыми присно торжествующий;

Радуйся, Христа во житии и страданиях твоих возвеличивый;

Радуйся, к Царству Небесному узким путем восшествовавый;

Радуйся, в сонме новомучеников вечный покой и блаженство стяжавый;

Радуйся, от страстей и тягот душевных нас преславно освобождающий;

Радуйся, благия мысли и чувства в недоумении сущим внушающий;

Радуйся, от душепагубного зла нас отвращающий;

Радуйся, теплоту душевную христианам дарующий;

Радуйся, святый новомучениче Евгение, врачу благий и милостивый!

Кондак 12

Благодати обитaющей в тебе дивящеся, величaем тя, болярине Евгение: веруем, яко дела Божия на земли совершив, и страдания велия претерпев, ныне с Господем во обителех Его почивaеши, призирaя на нaс с высоты небеcныя, и приклоняя к нaм вышнее милоcердие. На твое заступлeние надеющеся, и на благодaтную помощь твою уповaюще, славословим Дивнаго во святых своих Бога: «Аллилуия!»

Икос 12

Воспевая дивное и праведное житие твое, дела милосердия, служение твое ближним твоим, вся подвиги твоя, иже верою верностию и трудом велием во славу Божию совершил еси, восхваляем, почитаем исповедничество твое, ублажаем и мученическую кончину твою, прехвальный Евгение, просим и молимся тебе, помози нам, святый заступниче, во многоразличныя искушения, борения и напасти впадающим. Наипаче же укрепи и научи нас, да возможем святому твоему житию подражатели быти и благодарственно восхвалим тя сице:

Радуйся, прaвило веры, и благочeстия образе всесовершeнный;

Радуйся, плaмень, благодатию Божеcтвеннаго Духа возжжeнный;

Радуйся, со семи новомучениками российскими торжествующий;

Радуйся, с царем Николаем пасху вечную торжествуяй;

Радуйся, с царицею Александрою Отца Небеснаго величаяй;

Радуйся, со царевнами святыми Матерь Божию восхвалящий;

Радуйся, с царевичем Алексием милость Божию к нам приклоняющий;

Радуйся, скорый послушниче всех с верою призывающих тя;

Радуйся, святый новомучениче Евгение, врачу благий и милостивый!

Кондак 13

О, предивный и преславный заступниче наш, достохвальный новомучениче Евгение! Приими ныне малое моление сие наше, во умилении сердец тебе возносимое, и умоли Господа нашего Иисуса Христа, да избавит ны от всякие напасти вражия, и сподобит нас в непрестанной молитве и покаянии веру Христову до конца сохранити и грядущая в Небесех благая улучити, воспевая Богу: «Аллилуия!»

(Этот кондак читается трижды, затем икос 1 и кондак 1)

Молитва 1-я

Святый славный исповедниче и страстотерпче Евгение! Веруем и уповаем, яко страданьми и богоугодною жизнию твоею стяжавый велию милость и дерзновение у Господа Бога, не забыл еси достояния твоего земнаго, отечества нашего, в немже обуреваеми есмы, почитателие твои, многими напастьми вражиими и страстьми житейскими. Темже просим тя: молитвами и предстательством твоим умоли Господа нашего Иисуса Христа, да избавит нас от всяких бед и злых обстояний, от всяких недугов и болезней и от всех врагов, видимых и невидимых. О великий угодниче Божий! Воздохни о нас, грешных, ко Владыце всяческих, да простит нам вся согрешения наша и низпослет на ны благодать Всесвятаго Духа, да преставше всякаго сквернодейства, прочее время живота нашего во всяком благочестии и чистоте поживем и, тако благоугодивше Господу, сподобимся жизни вечноблаженныя, поюще и воспевающе превеликое милосердие Божие и твое милостивое предстательство за нас у Престола Божия во веки веков. Аминь.

Молитва 2-я

О, преславный страстотерпче Евгение, великий угодниче Божий, принеси нашу слезную молитву Господу Богу нашему, умилостиви Его к нам, грешным, да отымет гнев свой праведный и умирит страну нашу многострадальную; да утвердит благоденствие и тишину, да низпослет нам изобилие плодов земных и да возбранит врагом нашим обиду творити сирым и безпомощным. Темже, припадающе к иконе твоей, воспоминаем с верою страдания твоя, за Христа претерпенная, и молим тя: не остави нас и испроси нам у Господа благая временная и вечная, да славим прославльшаго тя Бога во веки. Аминь.

Молитва 3-я

О, всеславный страстотерпче, достохвальный угодниче Христов, Церкви Православныя поборниче, новомучениче и целителю святый Евгение! Преклоньше колена молим тя: призри на ны, грешныя, к заступлению твоему прибегающия, услыши сие малое моление наше и теплым твоим предстательством умоли Всемилосердного Бога, Ему же ныне предстоиши со Ангелы и всеми святыми, да сохранит нас в единении Православныя Церкви и утвердит в сердцах наших живый дух правыя веры и благочестия, и избавит нас от всякого искушения и прелести бесовския. По велицей любви твоей, еюже ближния твоя возлюбил еси, испроси у всещедрого Бога Отечеству Твоему (и нашему купно), мир и благоустроение; всем же нам, недостойным, усердно к тебе прибегающим, богоугодное и безмятежное житие и добрую христианскую кончину, тайн Божиих причастною. О, святый заступниче наш не остави нас, слабых и безпомощных, молимся за ны ко Господу и Спасу Нашему Иисусу Христу, да дарует Он, Всещедрый и Премилосердный Господь наш, вся, яже к пользе временней и вечней полезная и потребная; да не воздаст нам по делом нашим, но по неизреченному человеколюбию своему простит нам грехи и согрешения наша, да избавят ны от всякия нужды и печали, скорби и болезни; да ниспошлет нам благое намерение и силу подвизатися во исправлении жития нашего, и в будущем веце да сподобит нас внити в Царствие Небесное и славити купно с тобою Всесвятое Имя Отца и Сына и Святаго Духа во веки веков. Аминь.

В 1907 г., после смерти лейб-медика Царской Семьи Густава Гирша, Государыня Александра Федоровна на вопрос о том, кого бы она желала пригласить на место семейного врача, тотчас же ответила: «Боткина».

Представители известного в России купеческого рода Боткиных были крупными благотворителями и устроителями храмов, много жертвовали на церкви и на сиротские приюты. К этому роду принадлежали многие знаменитые личности: писатели, художники, литераторы, искусствоведы, коллекционеры, изобретатели, дипломаты, а также врачи. Отцом Евгения Сергеевича Боткина, в апреле 1908 г. ставшего лейб-медиком семьи последнего русского Императора, был знаменитый Сергей Петрович Боткин – врач-терапевт, лейб-медик Александра II и Александра III, снискавший славу выдающегося ученого, тонкого диагноста, талантливого педагога и общественного деятеля.

Евгений Сергеевич был четвертым ребенком в многодетной семье. Родился он 27 мая 1865 г. в Царском Селе, получил прекрасное домашнее воспитание, на основе которого его приняли сразу в пятый класс Второй Петербургской классической гимназии. Особое внимание в семье уделялось религиозному воспитанию детей, что, разумеется, принесло свои плоды. Мальчик также получил основательное музыкальное образование, приобрел тонкий музыкальный вкус. По субботам в доме Боткиных собирался столичный бомонд: профессора Военно-медицинской академии, писатели и музыканты, коллекционеры и художники, такие как И.М. Сеченов, М.Е. Салтыков-Щедрин, А.П. Бородин, В.В. Стасов, Н.М. Якубович, М.А. Балакирев. Духовная и бытовая атмосфера дома оказала большое влияние на становление характера и формирование личности будущего лейб-медика Царской Семьи.

С детских лет Евгений отличался скромностью, добрым отношением к окружающим, неприятием драк и любого насилия. Его старший брат, русский дипломат Петр Сергеевич Боткин вспоминает о нем: «С самого нежного возраста его прекрасная и благородная натура была полна совершенства. Он никогда не был похож на других детей. Всегда чуткий, деликатный, внутренне добрый, с необычайной душой, он испытывал ужас от любой схватки или драки. Мы, другие мальчишки, бывало, дрались с неистовством. Он, по обыкновению своему, не участвовал в наших поединках, но когда кулачный бой принимал опасный характер, он, рискуя получить травму, останавливал дерущихся. Он был очень прилежен и смышлен в учебе».

Блестящие способности Евгения Боткина в естественных науках проявились еще в гимназии. После ее окончания по примеру отца-врача он поступил на младшее отделение открывшегося приготовительного курса Военно-медицинской академии. В 1889 г. Евгений Сергеевич успешно окончил академию, получив звание «лекаря с отличием» и был удостоен именной Пальцевской премии, которую присуждали «третьему по старшинству баллов в своем курсе».

Свой врачебный путь Евгений Боткин начал в январе 1890 г. с должности врача-ассистента Мариинской больницы для бедных. Спустя год он отправился учиться в Германию, занимался у ведущих европейских ученых, знакомился с устройством берлинских больниц. В мае 1893 г. Евгений Сергеевич блестяще защитил диссертацию на соискание степени доктора медицины. В 1897 г. он был избран приват-доцентом Военно-медицинской академии.

Его вступительная лекция студентам отражает всегда отличавшее его отношение к больным: «Раз приобретенное вами доверие больных переходит в искреннюю привязанность к вам, когда они убеждаются в вашем неизменно сердечном к ним отношении. Когда вы входите в палату, вас встречает радостное и приветливое настроение – драгоценное и сильное лекарство, которым вы нередко гораздо больше поможете, чем микстурами и порошками... Только сердце для этого нужно, только искреннее сердечное участие к больному человеку. Так не скупитесь же, приучайтесь широкой рукой давать его тому, кому оно нужно. Так пойдем с любовью к больному человеку, чтобы вместе учиться, как ему быть полезным».

В 1904 г., с началом Русско-японской войны, Евгений Сергеевич Боткин отправился добровольцем на фронт и был назначен заведующим медицинской частью Российского общества Красного Креста. Не раз он бывал на передовых позициях, заменяя, по рассказам очевидцев, раненого фельдшера.

В изданной им в 1908 г. книге «Свет и тени Русско-японской войны 1904-1905 гг.: Из писем к жене» он вспоминал: «За себя я не боялся: никогда еще я не ощущал в такой мере силу своей веры. Я был совершенно убежден, что, как ни велик риск, которому я подвергался, я не буду убит, если Бог того не пожелает. Я не дразнил судьбу, не стоял у орудий, чтобы не мешать стреляющим, но я сознавал, что я нужен, и это сознание делало мое положение приятным».

Из письма жене из Лаояна от 16 мая 1904 г.: «Удручаюсь все более и более ходом нашей войны, и потому больно, что столько проигрываем и столько теряем, но едва ли не больше потому, что целая масса наших бед есть только результат отсутствия у людей духовности, чувства долга, что мелкие расчеты становятся выше понятий об Отчизне, выше Бога». По окончании войны Евгений Сергеевич Боткин был награжден орденами святого Владимира III и II степени с мечами «за отличие, оказанное в делах против японцев».

Внешне очень спокойного и волевого доктора Боткина отличала тонкая душевная организация. Его брат П. С. Боткин описывает следующий случай: «Я приехал на могилу к отцу и вдруг на пустынном кладбище услышал рыдания. Подойдя ближе, увидел лежащего на снегу брата [Евгения]. “Ах, это ты, Петя; вот, пришел с папой поговорить”, – и снова рыдания. А через час никому во время приема больных и в голову не могло прийти, что этот спокойный, уверенный в себе и властный человек мог рыдать, как ребенок».

Семейная жизнь Евгения Сергеевича не сложилась. Его супруга, Ольга Владимировна Боткина, оставила его, увлекшись модными революционными идеями и студентом Рижского политехнического техникума, моложе ее на 20 лет. На тот момент старший сын Боткиных Юрий жил уже отдельно; сын Дмитрий – хорунжий лейб-гвардии казачьего полка – с началом Первой мировой войны ушел на фронт и вскоре героически погиб, прикрывая отход разведывательного казачьего дозора, за что был посмертно награжден Георгиевским крестом IV степени. После развода с женой на попечении доктора Боткина остались младшие дети, Татьяна и Глеб, которых он беззаветно любил, и они отвечали ему таким же обожанием.

После назначения лейб-медиком Его Императорского Величества доктор Боткин с детьми переехал в Царское Село, где с 1905 г. жила Царская Семья. В обязанность лейб-медика входило лечение всех членов царской фамилии: он регулярно обследовал Императора, обладавшего довольно крепким здоровьем, лечил Великих Княжон, переболевших, казалось, всеми известными детскими инфекциями.

Большого внимания и заботы доктора требовало, разумеется, слабое состояние здоровья Государыни Александры Федоровны и Цесаревича. Тем не менее, будучи нравственным и крайне порядочным человеком, Евгений Сергеевич никогда в частных беседах не касался вопросов здоровья своих высочайших пациентов.

Начальник канцелярии Министерства Императорского двора генерал А.А. Мосолов отмечал: «Боткин был известен своей сдержанностью. Никому из свиты не удалось узнать от него, чем больна государыня и какому лечению следуют царица и наследник. Он был, безусловно, преданный их величествам слуга». Дочь доктора Татьяна также вспоминает: «Мой отец считал всегда совершенно недопустимым какие-либо пересуды и сплетни о Царской Семье и даже нам, детям, не передавал ничего, кроме уже заведомо свершившихся фактов».

Очень скоро лейб-медик Евгений Боткин искренне привязался к своим августейшим пациентам, покоренный их простым и добрым отношением, вниманием и чуткой заботой ко всем окружающим. Перенеся серьезную болезнь на императорской яхте «Штандарт» осенью 1911 г., доктор писал старшим сыновьям: «…Мне гораздо лучше и снова должен только благодарить Бога за свою болезнь: она не только доставила мне радость принять наших дорогих маленьких [младших детей Таню и Глеба] в своей милой каюте, не только приносит им радость навещать меня здесь, где им так нравится, но дала им необычайное счастье быть обласканными всеми Великими Княжнами, Наследником Цесаревичем и даже Их Величествами.

Я также истинно счастлив и не только этим, но и безграничной добротой Их Величеств. Чтобы успокоить меня, Императрица каждый день приходит ко мне, а вчера был и сам Государь. Я не в силах передать Вам, до какой степени я был тронут и счастлив. Своей добротой Они сделали меня рабом Своим до конца дней моих…»

Из другого письма, от 16 сентября 1911 г.: «Все были так добры к нашим маленьким, что я просто растроган. Государь подал им руку, Императрица поцеловала их смиренные головки, а о Великих Княжнах они вам сами напишут. Бесподобно было свидание Алексея Николаевича с Глебом. Сперва он и Тане, и Глебу говорил “Вы”, но скоро перешел на “ты”. Одним из первых вопросов к Глебу был: “Как называется это отверстие?” – “Не знаю”, – смущенно ответил Глеб. – “А ты знаешь?” – обратился он к Тане. “Знаю – полупортик”.

Дальше опять вопросы Глебу: “Чей это костыль?” – “Папулин”, – тихо отвечает Глеб. [Так дети доктора Боткина всегда звали своего отца, Евгения Сергеевича] “Чей?” – удивленный вопрос. – “Папулин”, – повторяет окончательно смущенный Глеб. Тогда я объяснил, что значит это странное слово, но Алексей Николаевич еще несколько раз потом, среди другого разговора, повторял свой вопрос, заинтересованный забавным ответом и, вероятно, смущением Глеба, но тот уже отвечал смело…

Вчера, когда я днем лежал одиноко и грустил об уехавших детках, вдруг, в обычное время, пришла развлекать меня Анастасия Николаевна и захотела все делать для меня, что делали мои детки, например, дать вымыть руки. Пришла и Мария Николаевна, и мы с ней играли в нулики и крестики, а сейчас забегала Ольга Николаевна – право, точно Ангел, залетом. Добрая Татьяна Николаевна навещает меня каждый день. Вообще меня все страшно балуют…»

Дети доктора Евгения Боткина также сохранили яркие воспоминания о днях, проведенных в Царском Селе, недалеко от Александровского дворца, в котором жила Царская Семья. Татьяна Мельник-Боткина позднее напишет в своих мемуарах: «Великие Княжны… постоянно посылали поклоны, иногда персик или яблоко, иногда цветок или просто конфетку, если же кто-нибудь из нас захварывал – а со мной это случалось часто, – то непременно каждый день даже Ее Величество справлялась о здоровье, присылала святую воду или просфоры, а когда меня остригли после брюшного тифа, Татьяна Николаевна собственноручно связала голубую шапочку.

И вовсе не мы одни пользовались каким-либо исключительным расположением Царской Семьи: свои заботы и внимание Они распространяли на всех, кого знали, и часто в свободные минуты Великие Княжны шли в комнаты какой-нибудь судомойки или сторожихи, чтобы понянчить там детей, которых Они все очень любили».

Как видно из немногих сохранившихся писем доктора Боткина, особенно трепетно он был привязан к Наследнику. Из письма Евгения Сергеевича, написанного 26 марта 1914 г. по дороге в Севастополь: «…под окном гуляет ненаглядный Алексей Николаевич. Сегодня Алексей Николаевич обходил вагоны с корзиночкой маленьких дутых яиц, которые он продавал в пользу бедных детей по поручению великой Княгини Елизаветы Федоровны, севшей к нам в поезд в Москве…»

Очень скоро именно Цесаревич стал главным объектом тревог и врачебной заботы Евгения Сергеевича. Именно с ним доктор проводил большую часть своего времени, зачастую при угрожающих жизни приступах днями и ночами не отходя от постели больного Алексея. Из письма доктора детям (Спала, 9 октября 1912 г.): «Сегодня особенно часто вспоминаю Вас и ясно представляю, что должны Вы были почувствовать, увидав в газетах мое имя под бюллетенем о состоянии здоровья нашего ненаглядного Алексея Николаевича… Я не в силах передать Вам, что я переживаю… я ничего не в состоянии делать, кроме как ходить около Него… ни о чем не в состоянии думать, кроме как о Нем, о его Родителях… Молитесь, мои детки… Молитесь ежедневно, горячо за нашего драгоценного Наследника…»

Спала, 14 октября 1912 г.: «… Ему лучше, нашему бесценному больному. Бог услышал горячие молитвы, столькими к Нему возносимые, и Наследнику положительно стало получше, слава Тебе, Господи. Но что это были за дни. Как годы легли они на душу… И сейчас она еще не может вполне расправиться – так долго бедному Наследнику еще нужно будет поправляться и столько еще случайностей может быть на пути…»

Летом 1914 г. в Петербурге начались беспорядки. Бастующие рабочие толпами ходили по улицам, крушили трамваи и фонарные столбы, убивали городовых. Татьяна Мельник-Боткина пишет: «Причины этих беспорядков никому не были ясны; пойманных забастовщиков усердно допрашивали, почему они начали всю эту переделку. “А мы сами не знаем, – были их ответы, – нам надавали трешниц и говорят: бей трамваи и городовых, ну мы и били”». Вскоре же началась Первая мировая война, вызвавшая поначалу грандиозный патриотический подъем у русского народа.

С началом войны Император практически безвыездно жил в Ставке, находившейся вначале в Барановичах, а затем в Могилеве. Доктору Боткину Государь поручил оставаться при Императрице и детях в Царском Селе, где их стараниями стали открываться лазареты. В доме, где Евгений Сергеевич жил с детьми, он также устроил лазарет, куда часто приезжали навестить раненых Государыня и две ее старшие дочери. Однажды Евгений Сергеевич привез туда и маленького Цесаревича, также изъявившего желание навестить раненых солдат в лазарете.

«Я удивляюсь Их трудоспособности, – рассказывал Евгений Сергеевич своей дочери Тане о членах Царской Семьи. – Уже не говоря про Его Величество, который поражает тем количеством докладов, которые он может принять и запомнить, но даже Великая Княжна Татьяна Николаевна. Например: Она, прежде чем ехать в лазарет, встает в 7 часов утра, чтобы взять урок, потом Они обе едут на перевязки, потом завтрак, опять уроки, объезд лазаретов, а как наступит вечер, Они сразу берутся за рукоделие или за чтение».

Во время войны все будни императорского лейб-медика проходили одинаково – в работе, а праздники отличались посещением с детьми Литургии в Федоровском Государевом соборе, куда приезжали и члены Царской Семьи. Татьяна Мельник-Боткина вспоминала: «Я никогда не забуду того впечатления, которое меня охватило под сводами церкви: молчаливые стройные ряды солдат, темные лики Святых на почерневших иконах, слабое мерцание немногих лампад и чистые, нежные профили Великих Княжон в белых косынках наполняли душу умилением, и жаркие слова молитвы без слов за эту Семью семи самых скромных и самых великих русских людей, тихо молившихся среди любимого ими народа, вырывались из сердца».

В конце февраля 1917 г. Россию охватила волна революционных событий. Государь и Государыня были обвинены в государственной измене и по приказу Временного правительства помещены под арест в Александровском дворце Царского Села. Им неоднократно предлагалось тайно покинуть Россию, однако, все предложения подобного рода были ими отвергнуты. Даже будучи в заключении в холодном Тобольске и терпя разные лишения, Александра Федоровна говорила доктору Боткину: «Я лучше буду поломойкой, но я буду в России».

Императорской свите комиссары Временного правительства предложили покинуть Царскую Семью, иначе бывшим придворным грозило разделить их нерадостную участь. Как глубоко порядочный и искренне преданный Царской Семье человек, доктор Боткин остался с Государем.

Татьяна Мельник-Боткина описывает день, когда ее отец принял это решение: «…Мой отец, всю ночь дежуривший при Их Высочествах, еще не возвращался, и в этот момент мы с радостью увидали его карету, въезжавшую во двор. Вскоре его шаги раздались по лестнице, и он вошел в комнату в пальто и с фуражкой в руках.

Мы кинулись к нему с приветствиями и расспросами о здоровье Их Высочеств, которые уже все лежали [серьезно заболев корью], но он отстранил нас, чтобы не заразить корью и, сев в сторонке у дверей, спросил, знаем ли мы, что происходит. “Конечно, знаем, но разве это все так серьезно?” – ответили мы, уже сами теперь встревоженные видом отца, у которого сквозь обычную выдержку и спокойствие проскальзывало что-то пугавшее нас. “Настолько серьезно, что существует мнение, будто, во избежание кровопролития, Государь должен отречься от престола, хотя бы в пользу Алексея Николаевича”.

Мы ответили на это гробовым молчанием. “Несомненно, что и здесь, в Царском, начнутся выступления и беспорядки и, конечно, центром будет дворец, поэтому я Вас очень прошу уехать пока из дома, так как я сам переселяюсь во дворец. Если вам дорого мое спокойствие, то вы это сделаете”. – “Когда же, к кому?” – “Не позже, чем через два часа, я должен быть обратно во дворец, а до этого я бы лично хотел отвезти вас”. И действительно, через два часа мы с младшим братом уже были водворены к старому другу наших родителей…»

В конце мая 1917 г. доктор Боткин был временно выпущен из-под ареста, поскольку жена его старшего сына Юрия находилась при смерти. После ее выздоровления доктор обратился с просьбой вернуться к Их Величествам, поскольку по правилам лицо из свиты, выпущенное из-под ареста, нельзя было впускать обратно. Вскоре ему дали знать, что председатель Временного правительства А. Ф. Керенский лично желает его видеть.

Разговор происходил в Петрограде: Керенский предупредил Боткина о решении Временного правительства отправить арестованную Семью Государя в Сибирь. Тем не менее, 30 июля доктор Евгений Сергеевич вошел к арестованным в Александровский дворец, а в ночь с 31 июля на 1 августа его вместе с членами Царской Семьи увезли в Тобольск.

Евгений Сергеевич Боткин с дочерью Татьяной и сыном Глебом

В Тобольске предписывалось соблюдать тот же режим, что и в Царском Селе, то есть, никого не выпускать за пределы отведенных помещений. Доктору Боткину, однако, разрешалось оказывать медицинскую помощь населению. В доме купца Корнилова у него было две комнаты, в которых он мог проводить прием больных из местного населения и солдат охраны. Он писал об этом: «Их доверие меня особенно трогало, и меня радовала их уверенность, которая их никогда не обманывала, что я приму их с тем же вниманием и лаской, как всякого другого больного и не только как равного себе, но и в качестве больного, имеющего все права на все мои заботы и услуги».

Поскольку Государю, Государыне и Их детям не разрешалось выходить за пределы ограды, доктор Боткин без их ведома написал Керенскому письмо, в котором сообщал, что считает своим долгом врача заявить о недостатке моциона для арестованных и просить разрешения предоставить Им прогулки в город, хотя бы и под охраной. Вскоре пришел ответ Керенского с разрешением, однако, когда Евгений Сергеевич показал письмо начальнику караула, то последний заявил, что разрешить прогулок не может, так как может произойти покушение на Государя.

По мнению дочери Боткина Татьяны, прибывшей к отцу в Тобольск вместе с младшим братом, такие предположения были совершенно неосновательны, поскольку практически все население города относилось к членам Царской Семьи с прежними верноподданническими чувствами.

В апреле 1918 г. в Тобольск прибыл близкий друг Я.М. Свердлова комиссар В. Яковлев, который сразу же объявил врачей также арестованными. У доктора Боткина, который даже с приходом большевиков продолжал носить форму – генеральское пальто и погоны с вензелями Государя, – потребовали снять погоны. Он ответил на это, что погон не снимет, но, если это грозит какими-нибудь неприятностями, просто переоденется в штатское.

Из воспоминаний Татьяны Мельник-Боткиной: «11 апреля… часов около 3-х мой отец пришел нам сказать, что по распоряжению Яковлева его и доктора Деревенко также объявляют арестованными вместе с Их Величествами, неизвестно на сколько времени, может быть, только на несколько часов, а может быть, дня на два, на три. Взяв только маленький чемоданчик с лекарствами, сменой белья и умывальными принадлежностями, мой отец надел свое чистое дворцовое платье, то есть то, в котором он никогда не ездил к больным, перекрестил, поцеловал нас, как всегда, и вышел.

Был теплый весенний день, и я смотрела, как он осторожно на каблуках переходил грязную улицу в своем штатском пальто и фетровой шляпе. Мы остались одни, недоумевая, что может означать арест. Часов в семь вечера к нам прибежала Клавдия Михайловна Битнер. “Я пришла Вам сказать по секрету, что сегодня ночью увозят Николая Александровича и Александру Федоровну, и Ваш отец и Долгоруков едут с ними. Так что, если хотите что-либо папе послать, то Евгений Степанович Кобылинский пришлет солдата из караула”. Мы от души поблагодарили ее за сообщение и принялись укладывать вещи, а вскоре получили прощальное письмо от отца».

Подвал Ипатьевского дома, в котором были убиты Царская Семья и их верные слуги

По заявлению Яковлева, с Государем разрешалось поехать или Татищеву, или Долгорукову, и по одному из мужской и женской прислуги. О докторах не было никаких распоряжений, но еще в самом начале услыхав, что Их Величества едут, доктор Боткин объявил, что он поедет с Ними. “А как же Ваши дети?” – спросила Александра Федоровна, зная о его близких отношениях с детьми и тех тревогах, которые доктор переживал в разлуке с ними. Евгений Сергеевич ответил, что на первом месте для него всегда стоят интересы Их Величеств. Государыня до слез была этим тронута и очень сердечно его поблагодарила.

В ночь с 25 на 26 апреля 1918 г. Николай II c Александрой Федоровной и дочерью Марией, князь Долгоруков, горничная Анна Демидова и доктор Евгений Боткин под конвоем отряда особого назначения под руководством Яковлева были направлены в Екатеринбург. Татьяна Мельник-Боткина пишет: «Я с содроганием вспоминаю эту ночь и все за ней последующие дни. Можно себе представить, каковы были переживания и родителей, и детей, никогда почти не разлучавшихся и так сильно любивших друг друга, как любили Их Величества Их Высочеств…

В эту ночь я решила не ложиться и часто смотрела на ярко освещенные окна губернаторского дома, в которых, казалось мне, появлялась иногда тень моего отца, но я боялась открывать штору и очень явно наблюдать за происходящим, чтобы не навлечь неудовольствие охраны. Часа в два ночи пришли солдаты за последними вещами и чемоданом моего отца… На рассвете я потушила огонь…

Наконец ворота загородки открылись и ямщики, один за другим, стали подъезжать к крыльцу. Во дворе стало оживленно, появились фигуры слуг и солдат, тащившие вещи. Среди них выделялась высокая фигура старого камердинера Его Величества Чемадурова, уже готового к отъезду. Несколько раз из дому выходил мой отец, в заячьем тулупчике князя Долгорукова, так как в его доху закутали Ее Величество и Марию Николаевну, у которых не было ничего, кроме легких шубок…

Вот тронулись. Поезд выехал из противоположных от меня ворот загородки и загнул мимо забора, прямо на меня, чтобы затем под моими окнами повернуть налево по главной улице. В первых двух санях сидели четверо солдат с винтовками, затем Государь и Яковлев. Его Величество сидел справа, в защитной фуражке и солдатской шинели. Он повернулся, разговаривая с Яковлевым, и я, как сейчас, помню Его доброе лицо с бодрой улыбкой. Дальше опять были сани с солдатами, державшими между коленей винтовки, потом возок, в глубине которого виднелась фигура Государыни и красивое, тоже улыбающееся такой же ободряющей улыбкой, как у Государя, личико Великой Княжны Марии Николаевны, потом опять солдаты, потом сани с моим отцом и князем Долгоруковым. Мой отец заметил меня и, обернувшись, несколько раз благословил…»

Больше ни Татьяне, ни Глебу не довелось увидеться со своим обожаемым отцом. На все их просьбы о разрешении поехать вслед за отцом в Екатеринбург им отвечали, что даже в случае, если их туда доставят, им никогда не будет позволено встретиться с арестованными.

Прибывших в Екатеринбург узников красноармейцы сняли с поезда и обыскали. У князя Долгорукова были найдены два револьвера и крупная денежная сумма. Его отделили и отвезли в тюрьму, а остальных, на извозчиках, в Ипатьевский особняк.

Режим содержания в «доме особого назначения» разительно отличался от режима в Тобольске. Евгению Сергеевичу Боткину не нашлось комнаты – он спал в столовой на полу вместе с камердинером Чемадуровым. Сам дом окружили двойным забором, из которых один был так высок, что от Вознесенского храма, расположенного на горе напротив, виднелся только золотой крест; однако, как следует из писем доктора, и видеть крест заключенным доставляло большое удовольствие.

Дочь Боткина Татьяна замечала: «… Все-таки первые дни, по-видимому, еще было более или менее сносно, но уже последнее письмо, помеченное третьим мая, было, несмотря на всю кротость моего отца и желание его во всем видеть только хорошее, очень мрачное. Он писал о том, как обидно видеть ничем не заслуженное недоверие и получать резкие отказы со стороны охраны, когда обращаешься к ним как врач с просьбой о послаблениях для заключенных, хотя бы в прогулках по саду. Если в тоне моего отца проскальзывало недовольство, и если он начинал считать охрану резкой, то это значило, что жизнь там уже очень тяжела, и охрана начинала издеваться».

В Государственном архиве Российской Федерации хранится последнее, неоконченное письмо Евгения Сергеевича, написанное накануне страшной ночи убийства: «Я делаю последнюю попытку написать настоящее письмо – по крайней мере, отсюда… Мое добровольное заточение здесь настолько временем не ограничено, насколько ограничено мое земное существование. В сущности, я умер, умер для своих детей, для друзей, для дела... Я умер, но еще не похоронен, или заживо погребен – все равно, последствия практически одинаковы…

Позавчера я спокойно читал… и вдруг увидел краткое видение – лицо моего сына Юрия, но мертвого, в горизонтальном положении, с закрытыми глазами. Вчера, за тем же чтением я вдруг услышал слово, которое прозвучало как «Папуля». Я едва не разрыдался. И это слово не галлюцинация, потому что и голос был похож, и я на мгновение не сомневался, что это моя дочь, которая должна быть в Тобольске, говорит со мною… Я, вероятно, никогда больше не услышу этот такой дорогой голос и не почувствую те столь дорогие объятья, которыми мои детки так меня баловали…

Надеждой себя не балую, иллюзиями не убаюкиваюсь и неприкрашенной действительности смотрю прямо в глаза… Меня поддерживает убеждение, что “претерпевший до конца спасется“ и сознание, что я остаюсь верным принципам выпуска 1889-го года. Если вера без дел мертва, то дела без веры могут существовать, и если кому из нас к делам присоединится и вера, то это лишь по особой к нему милости Божьей…

Это оправдывает и последнее мое решение, когда я не поколебался покинуть своих детей круглыми сиротами, чтобы исполнить свой врачебный долг до конца, как Авраам не поколебался по требованию Бога принести ему в жертву своего единственного сына».

Последний русский лейб-медик Евгений Сергеевич Боткин, выполняя свой врачебный и человеческий долг, сознательно оставался с Царской Семьей до последних дней Их жизни и вместе с ними принял мученическую кончину в подвале Ипатьевского дома в ночь с 16 на 17 июля 1918 г.

Православный вестник. PDF

Добавив на главную страницу Яндекса наши виджеты, Вы сможете оперативно узнавать об обновлении на нашем сайте.

"Дорогой мой друг Саша! Делаю последнюю попытку писания настоящего письма - по крайней мере отсюда, - хотя эта оговорка, по-моему, совершенно излишняя: не думаю, чтобы мне суждено было когда-нибудь куда-нибудь откуда-нибудь писать. Мое добровольное заточение здесь настолько же временем не ограничено, насколько ограничено мое земное существование.
Показать полностью.. В сущности, я умер - умер для своих детей, для дела... Я умер, но еще не похоронен или заживо погребен - как хочешь: последствия почти тождественны <...>

У детей моих может быть надежда, что мы с ними еще свидимся когда-нибудь в этой жизни, но я лично себя этой надеждой не балую и неприкрашенной действительности смотрю прямо в глаза. Пока, однако, я здоров и толст по-прежнему, так что мне даже противно иной раз увидеть себя в зеркале <...>

Если "вера без дел мертва есть", то дела без веры могут существовать. И если кому из нас к делам присоединилась и вера, то это только по особой к нему милости Божьей. Одним из таких счастливцев, путем тяжкого испытания, потери моего первенца, полугодовалого сыночка Сережи, оказался и я. С тех пор мой кодекс значительно расширился и определился, и в каждом деле я заботился и о "Господнем". Это оправдывает и последнее мое решение, когда я не поколебался покинуть моих детей круглыми сиротами, чтобы исполнить свой врачебный долг до конца, как Авраам не поколебался по требованию Бога принести ему в жертву своего единственного сына. И я твердо верю, что так же, как Бог спас тогда Исаака, Он спасет теперь и моих детей и сам будет им отцом. Но т.к. я не знаю, в чем положит он их спасение и могу узнать об этом только с того света, то мои эгоистические страдания, которые я тебе описал, от этого, разумеется, по слабости моей человеческой не теряет своей мучительной остроты. Но Иов больше терпел <...>. Нет, видимо, я все могу выдержать, что Господу Богу угодно будет мне ниспослать".

Доктор Евгений Сергеевич Боткин - брату Александру Сергеевичу Боткину, 26 июня/ 9 июля 1918, Екатеринбург.

"Есть события, которые накладывают отпечаток на все последующее развитие нации. Убийство в Екатеринбурге царской семьи одно из них. По собственной воле с семьей императора в числе других его ближайших домочадцев остался и погиб под пулями лейб-медик Евгений Сергеевич Боткин, представитель семьи, сыгравшей огромную роль в истории и культуре нашей страны... О семье, ее традициях и о своей собственной судьбе с «Итогами» беседует внук доктора Боткина — проживающий в Париже Константин Константинович Мельник, ныне известный французский писатель, а в прошлом видный деятель спецслужб генерала де Голля.

— Откуда пошли Боткины, Константин Константинович?

— Есть две версии. По первой из них Боткины родом из посадских людей города Торопца Тверской губернии. В Средние века маленький Торопец процветал. Он находился на пути из Новгорода в Москву, по этому маршруту еще со времен из варяг в греки ходили в Киев и дальше — в Царьград — купцы с караванами. Но с появлением Санкт-Петербурга экономические векторы России поменялись, и Торопец захирел... Впрочем, Боткины — это весьма странно звучащая по-русски фамилия. Когда я работал в Америке, встречал там немало однофамильцев, правда, через букву «д». Так что не исключаю, что Боткины являются потомками переселенцев с Британских островов, приехавших в Россию после революции в Англии и гражданской войны в королевстве. Таких, скажем, как Лермонтовы... Точно известно только то, что Конон Боткин и его сыновья Дмитрий и Петр появились в Москве в самом конце восемнадцатого века. Они имели собственное текстильное производство, но состояние им принесли вовсе не ткани. А чай! В 1801 году Боткин основал фирму, специализирующуюся на оптовой чайной торговле. Дело весьма быстро развивается, и вскоре мой пращур создает не только контору в Кяхте по закупке китайского чая, но и начинает завозить из Лондона индийский и цейлонский. Он так и назывался — боткинский, это было своеобразным знаком качества.

— Помнится, писатель Иван Шмелев приводит московскую прибаутку, с которой торговали боткинским чаем: «Кому — вот те на, а для вас — господина Боткина! Кому пареного, а для вас — баринова!»

— Именно чай был в основе огромного состояния Боткиных. У Петра Кононовича, продолжившего семейное дело, от двух жен было двадцать пять детей. Некоторые из них стали известными персонажами русской истории и культуры. Василий Петрович, старший сын, был известным русским публицистом, другом Белинского и Герцена, собеседником Карла Маркса. Николай Петрович дружил с Гоголем, которому однажды даже спас жизнь. Мария Петровна вышла замуж за поэта Афанасия Шеншина, больше известного как Фет. Другая сестра — Екатерина Петровна — жена фабриканта Ивана Щукина, чьи сыновья стали знаменитыми коллекционерами. А Петр Петрович Боткин, фактически сделавшийся главой семейного дела, после освящения храма Христа Спасителя в Москве был избран его старостой...

Герб Боткиных Фото: из архива Ковалевской Т. О.

Сергей Петрович был одиннадцатым ребенком Петра Кононовича. Его отец с детства определил «в дураки», пригрозил даже отдать в солдаты. И в самом деле: в девять лет мальчик с трудом различал буквы. Ситуацию спас Василий, старший из сыновей. Наняли хорошего домашнего учителя, и вскоре выяснилось, что Сергей весьма одарен математически. Он задумал поступать на математический факультет Московского университета, но Николай I издал указ, запрещающий лицам недворянского сословия идти на все факультеты, кроме медицинского. Сергею Петровичу не оставалось ничего иного, как учиться на врача. Сперва в России, а потом и в Германии, на что ушли практически все деньги, полученные им в наследство. Потом он работал в Военно-медицинской академии в Санкт-Петербурге. А наставником его стал великий русский хирург Николай Пирогов, вместе с которым Сергей побывал на полях Крымской войны.

Медицинский талант Сергея Боткина проявился весьма быстро. Он проповедовал ранее не известную в России врачебную философию: лечить следует не болезнь, а больного, которого нужно любить. Главное — человек. «Холерный яд не минует и великолепных палат богача», — внушал доктор Боткин. Он создает больницу для бедных, которая с тех пор носит его имя, открывает бесплатную амбулаторию. Редкий диагност, он пользуется такой славой, что приглашается лейб-медиком ко двору. Становится первым русским императорским врачом, раньше это были только иностранцы, обычно немцы. Боткин вылечивает императрицу от тяжелой болезни, едет вместе с государем Александром II на русско-турецкую войну.

Единственный неверный диагноз доктор Боткин поставил только самому себе. Он умер в декабре 1889 года, всего на полгода пережив своего близкого друга писателя Михаила Салтыкова-Щедрина, опекуном детей которого был. Сперва Сергею Петровичу собирались воздвигнуть памятник у Исаакиевского собора в Санкт-Петербурге, но потом власти приняли более практичное решение. Императрица Мария Федоровна учредила в госпитале именную кровать: годовой взнос на содержание такой койки предусматривал стоимость лечения больных, «прописанных» в боткинской кровати.

— Учитывая, что и ваш дед стал лейб-медиком, можно сказать, что врач — это потомственная боткинская профессия…

— Да. Ведь врачом был и Сергей, старший сын доктора Сергея Петровича Боткина, мой двоюродный дед. Вся аристократия Санкт-Петербурга лечилась у него. Этот Боткин был настоящим светским львом: вел шумную жизнь, полную страстных романов. В конце концов женился на Александре, дочери Павла Третьякова, одного из богатейших людей России, фанатичного коллекционера.

Боткины — Евгений Сергеевич с женой Ольгой Владимировной и детьми (слева направо) Дмитрием, Глебом, Юрием и Татьяной Фото: из архива Ковалевской Т. О.

— А ваш дед?..

— Евгений Сергеевич Боткин был другим человеком, несветским. До учебы в Германии он получил образование еще и в Военно-медицинской академии в Санкт-Петербурге. В отличие от старшего брата он не открыл дорогостоящую частную практику, а пошел работать в Мариинскую больницу для бедных. Ее учредила императрица Мария Федоровна. Много занимался российским Красным Крестом и Свято-Георгиевской общиной сестер милосердия. Эти структуры существовали лишь благодаря высочайшему меценатству. В советскую эпоху по понятным причинам всегда старались замалчивать большую филантропическую деятельность царской семьи... Когда же началась Русско-японская война, Евгений Сергеевич отправился на фронт, где руководил полевым лазаретом, помогал раненым под огнем.

Вернувшиcь с Дальнего Востока, дед издал книгу «Свет и тени Русско-японской войны», составленную из его писем к жене с фронта. С одной стороны, он воспевает героизм русских солдат и офицеров, с другой — возмущается бездарностью командования и воровскими махинациями интендантства. Поразительно, но никакой цензуре книга не подверглась! Более того, она попала в руки императрице Александре Федоровне. Прочтя ее, царица заявила, что желает видеть автора в качестве личного врача своей семьи. Так мой дед и стал лейб-медиком Николая II.

— И какие отношения устанавливаются у доктора Боткина с монаршими особами?

— C царем — поистине товарищеские. Искренняя симпатия возникает между Боткиным и Александрой Федоровной. Вопреки расхожему мнению, она вовсе не была послушной игрушкой в руках Распутина. Доказательство тому тот факт, что мой дед был полнейшим антиподом Распутину, которого считал шарлатаном и не скрывал своего мнения. Тот знал об этом и неоднократно жаловался царице на доктора Боткина, с которого обещал «живьем содрать шкуру». Но при этом Евгений Сергеевич не отрицал феномена, что Распутин непонятным образом благотворно влиял на цесаревича. Думаю, этому сегодня есть объяснение. Приказывая перестать давать наследнику лекарства, Распутин делал это, конечно, в силу своего фанатизма, но поступал при этом верно. Тогда основным медикаментом был аспирин, которым пичкали по любому поводу. Аспирин же разжижает кровь, а для царевича, страдающего гемофилией, это было все равно что яд...

Доктор Боткин с великими княжнами в Англии Фото: из архива Ковалевской Т. О.

Собственную же семью Евгений Сергеевич Боткин практически не видел. С раннего утра отправлялся в Зимний дворец и пропадал там весь день.

— Но и у вашей матери возникли дружеские отношения с четырьмя дочерями императора. Так, во всяком случае, Татьяна Боткина пишет в своей известной книге мемуаров...

— Эта дружба была в значительной степени придумана моей матерью. Ей так хотелось... Контакты между ними могли возникнуть, пожалуй, лишь в Царском Селе, куда после интернирования императорской семьи отправляется вслед за отцом и моя мать. Потом она по собственной воле едет за царской семьей и в Тобольск. Ей в ту пору едва исполнилось девятнадцать. Натура страстная, даже религиозно-фанатичная, она перед отправкой царской семьи в Екатеринбург явилась к комиссару и потребовала, чтобы ее послали вместе с отцом. На что большевик сказал: «Барышне вашего возраста там не место». То ли «верного ленинца», знавшего, к чему клонится царская ссылка, очаровала красота моей матери, то ли даже большевикам порой не был чужд гуманизм.

— Ваша мать и в самом деле слыла красавицей?

— Она была настолько же хороша собой, насколько, как бы это сказать, неумна... Боткины поселились в Тобольске в маленьком домике, который располагался напротив дома, где заперли царскую семью. Когда большевики взяли под контроль Сибирь, они сделали доктора Боткина (он к тому же обучал наследника и русской литературе) своеобразным посредником между ними и царской семьей. Это Евгения Сергеевича попросили разбудить царскую семью в ту роковую ночь расстрела в Ипатьевском доме. Доктор Боткин тогда, видимо, не ложился спать, словно чувствовал что-то. Сидел за письмом брату. Оно оказалось незаконченным, прерванным на полуслове...

Все личные вещи, оставшиеся от деда в Екатеринбурге, были вывезены большевиками в Москву, где их куда-то спрятали. Так вот, представьте себе! После падения коммунизма ко мне в Париж приехал один из руководителей российских государственных архивов и принес мне то самое письмо. Невероятной силы документ! Мой дед пишет, что скоро умрет, но предпочитает оставить сиротами своих детей, нежели бросить без помощи пациентов и предать клятву Гиппократа...

— Как познакомились ваши родители?

— Мой отец Константин Семенович Мельник был родом с Украины — с Волыни, из зажиточных крестьян. В четырнадцатом году, когда началась великая война, ему едва исполнилось двадцать. На фронте он был многажды ранен и каждый раз лечился в госпиталях, которые содержали великие княжны Ольга и Татьяна. Сохранилось письмо моего отца одной из дочерей царя, где он писал: «Я отправляюсь на фронт, но надеюсь, что вскоре вновь буду ранен и окажусь в вашем госпитале...» Как-то раз после выздоровления его направили в Питер, в санаторий на Садовой улице, который мой дед организовал в собственном доме. И офицер влюбился по уши в семнадцатилетнюю дочь доктора...

Когда же грянула Февральская революция, он дезертировал и, переодевшись крестьянином, отправился в Царское Село, чтобы вновь увидеть свою будущую невесту. Но никого там не нашел и поспешил в Сибирь! У него созрел сумасшедший план: а что, если собрать группу таких же, как он, боевых офицеров и организовать бегство императора из Тобольска?!. Но царя с семьей увезли в Екатеринбург. И тогда поручик Мельник украл мою мать.

Потом пошел офицером в армию Колчака. Служил там в контрразведке. Через всю Сибирь вез мою мать во Владивосток. Они ехали в вагоне для скота, и на каждой станции висели на фонарях казненные красные партизаны... Из Владивостока мои родители уходили на последнем корабле. Он был сербским и шел в Дубровник. Попасть на него было натурально невозможно, но моя мать пошла к сербам и сказала, что она Боткина, внучка врача «белого царя». Они согласились помочь... Естественно, ничего взять с собой мой отец не мог. Прихватил только вот эти самые погоны (показывает) офицера русской армии...

— И вот Франция!

— Во Франции мои родители быстро разошлись. Только три года они прожили в эмиграции вместе. Да это и понятно... Моя мать осталась вся в прошлом. Отец боролся за выживание, а она только скорбела о погибшем императоре и его семье. Еще в Югославии, когда родители были в лагере для эмигрантов, им последовало предложение отправиться под Гренобль. Там, в местечке Рив-сюр-Фюр, один французский промышленник создавал фабрику и решил ангажировать работать на ней русских. Поселили эмигрантов в заброшенном замке. На работу ходили строем, да и у станков стояли сперва в военной форме — ничего другого просто не было... Образовалась русская колония, где я и родился и где очень скоро главным стал мой отец — сильный, здоровый крестьянин. А мать все молилась и страдала...

Продолжаться долго этот очевидный духовный мезальянс не мог. Отец ушел к вдовой казачке Марии Петровне, бывшей пулеметчице на тачанке, а мать забрала детей — Таню, Женю и меня, которому исполнилось два года, — и подалась в Ниццу. Там вокруг большой русской церкви кучковались наши многочисленные эмигранты-аристократы. И она почувствовала себя в родной среде.

— Чем занималась ваша мама?

— Мама никогда нигде не работала. Оставалось рассчитывать только на филантропию: многие не отказывали в помощи дочери доктора Боткина, убиенного с государем императором. Мы существовали в совершенной, кромешной нищете. До двадцати двух лет я ни разу не познал ощущения сытости... Учить французский я начал в семь лет, когда пошел в коммунальную школу. Вступил в организацию «Витязей», которая воспитывала детей в военной дисциплине: каждый день мы готовились идти сражаться с захватчиками-большевиками. Обычная жизнь одночемоданников...

И тут моя мама совершила жуткую, непростительную ошибку! Она признала лже-Анастасию, якобы выжившую после казни в Екатеринбурге и откуда ни возьмись появившуюся в конце двадцатых годов, и разругалась из-за этого не только со всеми Романовыми, но и практически со всей эмиграцией.

Уже в семь лет я понимал, что это мошенничество. Но мать ухватилась за эту женщину, как за единственный лучик в нашем беспросветном бытие.

На самом же деле продюсером лже-Анастасии был мой дядя Глеб. Он раскручивал эту польскую крестьянку, приехавшую в Америку из Германии, как голливудскую звезду. Глеб Боткин вообще был человеком небрезгливым и талантливым — рисовал комиксы, писал книги — плюс прирожденным авантюристом: если для Татьяны Боткиной императорское прошлое являлось формой невроза, для Глеба — лишь расчетливой игрой. И полька Франтишка Шаньцковская, ставшая в образе американки Анны Андерсон возрожденной «Анастасией Романовой», была пешкой в этой рискованной партии. Мама же во все это жульничество своего брата искренне верила — даже написала книгу «Найденная Анастасия».

— Как вы попали в Париж?

— Обретя степень бакалавра, я как лучший ученик школы получил от французского правительства стипендию для обучения в Сьянс По, парижском Институте политических наук. Деньги же на поездку в Париж я заработал, устроившись переводчиком в американскую армию, стоявшую после войны на Лазурном Берегу. Подторговывал в отелях Ниццы углем, вывезенным с военной базы. Впрочем, я был молод и растратил в столице эти мои накопления очень быстро. Меня спасли отцы-иезуиты.

В парижском пригороде Медон, где жило немало русских, они основали центр Святого Георгия — невероятное заведение, где все было по-русски. В этой общине я и прописался в качестве квартиранта. Среди иезуитов собрались сливки эмигрантского общества. Приезжал ватиканский посол в Париже, будущий Папа Иоанн XXIII — и начиналось обсуждение самых разных, не обязательно религиозных вопросов. Интереснейшей фигурой был князь Сергей Оболенский, до шестнадцати лет воспитывавшийся в Ясной Поляне, — его мать доводилась племянницей Льву Толстому. Когда Ватикан учредил организацию «Руссикум» по изучению Советского Союза, отец-иезуит Сергей Оболенский, которого мы за глаза звали Батя, сделался в этой структуре важной фигурой. А после того как я получил диплом Сьянс По, иезуиты пригласили меня работать вместе с ними по изучению Советского Союза.

— Потом вы совершили удивительное перемещение — от иезуитов в ЦРУ, а потом в аппарат Шарля де Голля. Как это удалось?

— В Институте политических наук я был лучшим на курсе и как первый номер получил право выбрать рабочее место. Я стал секретарем группы партии радикалов-социалистов в Сенате. Возглавлял ее Шарль Брюн. Благодаря ему я познакомился с Мишелем Дебре, Раймоном Ароном, Франсуа Миттераном... День мой строился так: с утра я строчил аналитические заметки на советские темы для отцов-иезуитов, а после двенадцати бежал в Люксембургский дворец, где занимался, так сказать, чистой политикой.

Вскоре Брюн получил портфель министра внутренних дел, и я последовал за ним. Два года я «занимался коммунизмом»: спецслужбы доставляли мне такую массу интереснейшей информации о деятельности коммунистов и об их связях с Москвой! И тут меня призвали в армию. Во французском генштабе опять же пригодились познания в советологии. Известность мне принес случай. Умирает Сталин, маршал Жуэн вызывает меня: «Кто будет преемником отца народов?» Что тут сказать? Я поступил просто: взял подшивку за последние месяцы газеты «Правда» и начал считать, сколько раз упоминался каждый из советских руководителей. Берия, Маленков, Молотов, Булганин... Странная вещь получается: чаще всех фигурирует Никита Хрущев, никому не известный на Западе. Иду к маршалу: «Это Хрущев. Без вариантов!» Жуэн сообщил о моем прогнозе и в Елисейский дворец, и коллегам из ведущих западных служб. Когда же все произошло по моему сценарию, я превратился в героя. Особенно это впечатлило американцев, и они пригласили меня работать в RAND Corporation. В качестве аналитика по СССР. Примитивно говорить, будто RAND был в ту пору лишь интеллектуальным филиалом ЦРУ США. RAND объединял самые острые умы Америки. После победы над нацизмом Запад очень мало знал о Советском Союзе, не понимал, как разговаривать с советскими лидерами. Мы же родили огромный том, который назвали: «Оперативный кодекс Политбюро». Из этой книги сделали потом выжимку в 150 страниц, которая вплоть до шестидесятых годов оставалась вроде библии для американских дипломатов. Президент Дуайт Эйзенхауэр попросил RAND составить ему на основе нашего исследования записку объемом не более одной страницы. А мы ему сказали: «Одной страницы слишком много. Чтобы понять советскую номенклатуру, достаточно двух слов: «Кто — кого?»

В конце пятидесятых американцы предложили мне свое гражданство — казалось бы, карьера была окончательно прочерчена. Но во Франции свершились события, остаться в стороне от которых я никак не мог. К власти пришел Шарль де Голль. Несколько месяцев спустя мне позвонил Мишель Дебре и сказал: «Генерал предложил мне возглавить правительство. Возвращайтесь в Париж, нужна ваша помощь!»

— В общем, есть предложения, от которых нельзя отказаться...

— Так и произошло. Я начал работать в Матиньонском дворце, где занялся геостратегическими проблемами треугольника Франция — США — СССР. Не поверите, я обнаружил такой балаган в секретном ведомстве, что мне стало жаль рождающуюся у меня на глазах Пятую республику. И наладить дело можно было, только объединив усилия всех спецслужб Франции. Это поручили мне, так я и стал советником по безопасности и разведке премьер-министра.

С самим же де Голлем отношения у меня были странные. Мы виделись редко, но при этом он оказывал мне полное доверие, я мог делать все, что считал необходимым... Сейчас, на расстоянии полувека, которые нас разделяют от того времени, я вижу, что де Голль слушал только самого себя. Ощущал себя живым Богом и верил в свое магическое Слово — в диалог с французами. Мнения других его не интересовали. Советский Союз он упорно называл Россией, веря, что она «выпьет коммунизм, как бювар чернила». К американцам относился пренебрежительно. Поэтому контакт с ЦРУ доверил мне: каждый месяц я встречался с его шефом Алленом Даллесом, который специально для этого прилетал в Париж. Отношения у нас были самые доверительные, и я по наивности полагал, что Франция в состоянии установить такие же эффективные контакты и с КГБ. Сделал на сей предмет служебную записку генералу. Он прислушался к ней и решил использовать эту идею при встрече с глазу на глаз с Никитой Хрущевым во время его визита в Париж в шестидесятом году.

Де Голль принялся убеждать Хрущева проводить «оттепель» более активно, начать нечто вроде перестройки. Генерал организовал Никите Сергеевичу поездку по предприятиям и говорил ему: «Ваша партийная экономика долго не протянет. Нужна экономика смешанного типа, как во Франции». Хрущев только ответил: «А мы в СССР все равно лучше сделаем». Самодовольство маленького толстого человечка раздражало огромного де Голля. Генерал понял, что Хрущев его вульгарно использует, что тот приехал в Париж только с тем, чтобы поднять свой собственный престиж и утереть нос товарищам из Политбюро...

Еще хуже у меня сложились отношения с КГБ. Смешная деталь: накануне визита нам прислали из Москвы ящик красного вина «Мельник» с запиской: «Попробуйте это, ваш «Мельник» хуже». Мы попробовали: нет, французское вино лучше, и «Мельник» по сравнению с ним — откровенное пойло. Психологическое давление на нас продолжалось. Нам доставили из посольства СССР список «нежелательных элементов», которые требовалось депортировать из Парижа во время визита Хрущева. Но и это не все. Жан Вердье, руководитель спецслужбы «Сюрте насьональ», позвонил мне: «Вы не поверите, они требуют и вашей высылки!» Я ответил Вердье: «Скажите КГБ, что у Мельника во Франции много власти, но сам себя арестовать я не могу». Честно говоря, я не понимал, почему они так ненавидели меня. В отличие от многих других представителей русской эмиграции я не испытывал ненависти к коммунистам и ко всему советскому. К «гомо советикус», как этому учил Сергей Оболенский, я относился как ученый... Лишь позже я догадался, в чем тут дело. Виной всему — Жорж Пак, российский секретный суперагент. Этот человек, из-за которого, как выяснилось, Хрущев решился на строительство Берлинской стены, приходил ко мне в Матиньон для бесед на геостратегические темы каждую неделю и прекрасно знал о моих встречах с Алленом Даллесом и его людьми. Когда Анатолий Голицын, офицер КГБ, перебежал к американцам, он сообщил ЦРУ, что видел на Лубянке секретный документ НАТО о психологической войне. Он мог попасть в Москву только через пятерых людей, которым эта бумага была доступна во французской миссии при НАТО. Наши спецслужбы начали интересоваться каждым из них. Марсель Сали, который непосредственно занимался расследованием, пригласил меня и сказал: «Среди пяти подозреваемых есть только один абсолютно непорочный. Это Жорж Пак. Он ведет размеренную жизнь, богат, примерный семьянин, воспитывает маленькую дочь». А я ответил: «Особенно следите за ним, за безупречным... В детективах именно такие оказываются преступниками». Мы тогда посмеялись. Но именно Пак оказался советским агентом.

— Почему вы ушли с этой работы? Ведь, как писала парижская «Монд», вы были одним из самых влиятельных людей Пятой республики.

— Ушел из Матиньонского дворца Мишель Дебре, а работать с другим премьером мне было неинтересно. К тому же де Голля не устраивала моя независимость. Во все времена моей целью было служение обществу, а не государству или — тем паче — отдельному политику. Желая свержения коммунизма, я служил России. И после ухода из Матиньона я продолжал интересоваться Советским Союзом и всем, что связано с ним. На рубеже шестидесятых и семидесятых у меня началось активное общение с мэтром Виоле, адвокатом Ватикана. Это был один из самых мощных агентов влияния в Западной Европе. Его старания и поддержка Папы Римского ускорили франко-германское примирение, этот юрист стоял и в основе Хельсинкской декларации по безопасности и сотрудничеству в Европе. Вместе с мэтром Виоле я участвовал в разработке некоторых положений этого глобального документа. Брежнев тогда добивался признания статус-кво послевоенных континентальных границ, а Запад рычал: «Этого не будет никогда!» Но Виоле, хорошо знавший советские реалии и кремлевскую номенклатуру, успокаивал западных политиков: «Чепуха! Надо признать нынешние европейские границы. Но оговорить это Москве одним условием: свободное перемещение людей и идей». В семьдесят втором году, за три года до конференции в Хельсинки, мы предложили западным лидерам проект этого документа. История подтвердила нашу правоту: именно соблюдение Третьей корзины оказалось неприемлемым для коммунистов. Многие советские политики — Горбачев, в частности, — признают потом, что распад Советского Союза начался как раз с гуманитарного конфликта — с противоречия у Кремля и его сателлитов между словами и делами...

Уйдя из политики, я стал писателем и независимым издателем. Едва покинув Матиньон, издал под псевдонимом Эрнест Миньон книгу под названием «Слова генерала», ставшую бестселлером. Ее составили три сотни забавных историй из жизни Шарля де Голля. Самых реальных, не придуманных... Афоризмы генерала...

— Например? Скажем, из того, что связано с СССР?

— Пожалуйста. Во время встречи с де Голлем Хрущев говорит, имея в виду Громыко: «У меня такой министр иностранных дел, что я могу посадить его на кусок льда и он будет на нем сидеть, пока все не растает». Генерал без промедления ответил: «У меня на этом посту Кув де Мюрвилль. Я могу тоже посадить его на кусок льда, но под ним даже лед не тает». Верьте мне, это чистая правда. Эту историю мне рассказал Мишель Дебре, слышавший все своими ушами.

— А с Ельциным вы встречались?

— Один раз. В Санкт-Петербурге во время захоронения в Петропавловской крепости праха моего деда. Когда Борис Ельцин в девяносто втором в качестве президента России в первый раз приехал во Францию и принимал в посольстве представителей российского зарубежья, меня туда не пригласили. И, надо сказать, до сих пор ни разу не позвали. Почему, не знаю. Мне было бы приятно иметь российский паспорт, я — русский человек, даже моя жена-француженка Даниэль, кстати, бывший личный секретарь Мишеля Дебре, приняла православие. Но я никогда никого об этом не попрошу... Боткинский дух, наверное, не позволяет...